Однако, через пару дней до меня дошли слухи, что Октавиан хочет моей смерти и собирается добиться у сената признания меня врагом народа.
Ух ты, подумал я, спасибо тебе, чудной и чудный сон.
Как ты думаешь, Луций, собирался ли он сделать это уже тогда, и действительно ли я в таком случае видел вещий сон? А, может, именно мои действия привели к тому, что Октавиан решил поступить именно так?
В любом случае, убедившись в своей правоте, я забыл о нашем перемирии, не отвечал на письма Октавиана и снова начал чинить ему всяческие препятствия. Октавиан добивался встречи со мной, и лишь один раз я поговорил с ним, когда он заявился ко мне рано утром, в рабочее время, а мое похмелье было слишком сильным, чтобы я смог сопротивляться.
— Антоний! — сказал он, вертя на запястье свои смешные часы. — Я не понимаю, что случилось! Мне казалось, мы с тобой пришли к соглашению! Почему ты игнорируешь меня?
Я, с похмелья еще злее, чем предполагал, прорычал.
— С того, что ты, щенуля, собираешься от меня избавиться, не правда ли? Разумеется, мое существование тебе абсолютно невыгодно. Я всегда буду перетягивать внимание на себя, правда? Потому что это я! Я! Я! Я был с Цезарем во время его великих побед, а ты, при всей своей щедрости и честности, еще никто. Ты сделал хоть что-то значимое?
— О боги, Антоний, что на тебя нашло?
Казалось, Октавиан искренне удивлен и раздосадован.
Я сказал:
— Думаешь, я не понимаю, чего ты добиваешься? Втереться мне в доверие! А потом ударить меня в спину!
— Ты правда считаешь, что я на это способен?
Я смотрел на него, стараясь понять, правда ли я так считаю.
Все-таки у него было очень детское, очаровательное лицо. И он умел пользоваться этим фактом. Но меня не проведешь, правда?
Неправда. Многие люди проводили меня и не по одному разу. Но ты знаешь своего брата, и если что-то пришло в его пустую голову, оно не покинет его просто так.
Октавиан долго пытался убедить меня в том, что я неправ, и мои подозрения — козни наших общих врагов.
— Неужели наши общие враги забрались так высоко, что посылают мне сны?
Октавиан вскинул брови и глянул на свои часы, будто гадая, сколько еще будет длиться мое безумие.
А я увидел звезды на синем ремешке и вскричал.
— Эти звезды! Точно такие же, как в моем сне! Звезды, что наблюдали за мной! Это твои проклятые звезды!
Тут уже не выдержал даже Октавиан. Он подался назад, посмотрел на меня, как на сумасшедшего.
— Ты пьян, Антоний!
— Я не пьян!
— Значит, ты безумен!
На том мы и расстались.
И, думаю, с тех пор я действительно стал врагом Октавиана. Он испугался, что я безумен. И Октавиан не мог допустить, чтобы безумец оставался у власти.
Вот такой вот патриот. Почему я вообще пишу о нем столько хорошего? Октавиан — мальчишка, Октавиан — щенуля. Но сложно спорить с правдой.
Все последующие дни я был сам не свой. И хотя я настойчиво старался подумать о проблемах города и страны, к примеру, о регулярно обваливавшихся инсулах, которыми ты так хотел меня заинтересовать, или о том, что заговорщики, которым по моему распределению достались провинции, собирали силы, чтобы вернуться в столицу.
Проблем было достаточно, и разве не ими стоило заниматься?
Вместо этого я думал о глазах-звездах, и о молнии, впившейся в мою правую руку.
О, милый друг, в детстве твой брат был так гармоничен, так правилен, но со временем, когда выпитого им вина и пущенной им крови становилось все больше и больше, он растерял эту гармоничность, эту правильность, и остался раздерганный, раскоординированный, не способный себя контролировать, все худшее в нем усилилось, а лучшее ослабело.
Но, слава богам, он все еще оставался великолепным, и ты увидишь, насколько.
Ну да ладно, до великолепия еще далеко, пока оценим глубину падения.
Так вот, злой и не слишком разумный зверь, я не умел думать ни о чем, кроме паскудной подлости Октавиана, и ненависть моя к нему все росла.
Впрочем, объективно, милый друг, скажи мне, в чем пока что была такая уж паскудная его подлость? В том, что он заявился ко мне заполучить то, что ему причиталось? А то бы я не заявился? И заявился бы и получил.
В любом случае, первым делом я решил заново подружиться с сенатом.
— Друзья, понимаю, — сказал я. — Не всегда у нас с вами складывались отношения, более того, частенько мы стоим на разных позициях, однако я со своей стороны готов к сближению, и я хочу от вас того же. В конце концов, разве у нас есть другая задача, кроме как избежать новой опустошительной гражданской войны? Я готов пойти на уступки, мы с вами не должны враждовать, и я знаю, что у этого мира есть цена.