И, конечно, из жалости решил мне поведать этот жутко интересный и захватывающий факт из своей жизни.
Я сказал:
— Так вот, ты любишь Рим. Республику, так? От диктатуры у тебя болят зубы.
— В этом есть доля правды, — сказал Цицерон. О этот нервный мелкий человечишка, только выступая, он обретал силу, а в остальное время — как жалок и слаб, и мелочен он был.
— Но ценишь ли ты римскую кровь? — спросил я. — Лучших людей твоей ненаглядной Республики. Лучших наших людей? Нравится ли тебе, когда римляне льют кровь римлян?
— Разве не свойственно людям бороться за то, во что они верят? — спросил Цицерон.
— Но не устали ли мы вцепляться друг в друга? Не мы с тобой, у нас-то хватит сил, я о людях в целом.
Цицерон взял еще одно яблоко, взвесил его в руке. Он сказал:
— Хочешь сказать ты пришел принести мир? — спросил меня Цицерон.
Я покачал головой.
— Нет. Но я предлагаю тебе войну далеко отсюда. Это много.
— Кровь при этом будет литься одинаковая. Тебе всегда сложно было строить длинные логические цепочки, Антоний.
И я согласился с ним.
Недавно прошел дождь, и в имплювий еще попадали редкие, стекавшие с крыши, капли.
— Тебе нечего мне предложить, — сказал Цицерон. — Потому что ты жесток и бесчестен. Я буду с тобой откровенен, вот и все. Ты не хочешь ничего хорошего.
Неправда, неправда, неправда. Я хочу, чтобы меня любили.
Но сказал я тогда вот что:
— Мы все равно покончим с заговорщиками, так или иначе.
— Ты отпустил их, и теперь ты же хочешь их убить. Ты непоследователен и редко думаешь хотя бы на шаг вперед.
— У меня были свои соображения на этот счет, — сказал я.
— Вероятно, они глупы.
— Вероятно.
Мы помолчали.
Я сказал:
— Ты убил моего отчима.
Вдруг я испытал странное чувство, легкость и невероятное желание сказать все, как есть. Высказать причину моей ненависти, которая лежала далеко-далеко от политических разногласий.
— Потому что он был изменником, — сказал Цицерон. — Но ты почему-то считаешь, что я имел в виду нечто личное.
— Разве это не нечто личное — задушить члена моей семьи?
— Еще одна твоя проблема состоит в том, что ты не отделяешь политику от течения твоей обыкновенной жизни.
— Моей необыкновенной жизни.
Цицерон издал резкий, неприятный смешок и показал мне ряд серых зубов, удивительно ровных.
Он сказал:
— Но ты ведь хочешь сделать важное заявление, так?
— Так, — сказал я. — Ну вот так вот. У меня нет никаких аргументов, почему ты должен прийти, кроме одного. Ты правда переживаешь и убиваешься из-за своей Республики.
— Из-за нашей Республики.
— Нет, — сказал я. — Из-за своей. Она у тебя в голове.
— В последнее время я думаю об этом все чаще.
Снова полил дождь, вода закапала в имплювий сквозь люк в крыше. Быстрые и тяжелые, капли разбивались о толщу воды и становились ее частью.
Я вдруг подумал, что это похоже на историю. Очень.
— Ты придешь? — спросил я.
Цицерон встал.
— Сами боги не хотят нашего разговора. Я приду и послушаю тебя, разумеется. И выскажу свое мнение. Оно будет честным. Это самая жалкая попытка меня уговорить, Антоний.
Я это понимал.
И я сказал:
— Ну ладно.
Проходя через переднюю, я посмотрел на статуи предков Цицерона — прослеживалось фамильное сходство, прежде всего у всех у них были тяжелые выступающие лбы.
— Уроды вы все, — сказал я. Но вдруг почувствовал, что почему-то, впервые за долгие годы, ненависть отпустила меня.
Совершенно зря, Луций, я так почувствовал.
На следующий день Цицерона на заседании не было. Этот кусок говна меня проигнорировал.
— Где он? — спрашивал я. — Где ваш проклятый Цицерон?
Никто не знал, что мне ответить, наконец, раздался хор нестройных оправданий, из которых я понял, что Цицерон нездоров.
— Правда? — спросил я.
Почему-то его отсутствие привело меня в полное отчаяние. Словно только он мог сделать заседание действительным. И тогда я сказал:
— Либо привести Цицерона, либо сжечь его дом.
И когда Цицерона мне не привели, сославшись на то, что здоровье его находится совсем уж в печальном состоянии, я сказал:
— Тогда почему я не вижу дыма на Палатине? Где мой пожар?
В общем, я так и не смог собраться, отсутствие Цицерона выбило меня из колеи. После заседания я пришел к тебе, и мы с тобой хорошенько нажрались.
Помнишь ли ты, как я говорил тебе, что я не политик, нет, не политик. Наверняка помнишь.