— Я полюбила тебя за то, что ты такой кудрявый. Мне так надоело завивать волосы, подумала я, хочу от него кудрявых детей.
— Интересно, — сказал я. — На кого будет похож наш Юл?
Фульвия коснулась рукой живота, пальцы ее, ловкие, длинные, нелепые, описали полукруг.
— На тебя, — сказала она уверенно. — Я точно знаю.
Я засмеялся, а Фульвия спросила обиженно:
— Что? Не веришь мне?
— Почему же не верю. У тебя все дети на отцов похожи, это удобно.
— Да, — сказала Фульвия и вдруг задумчиво добавила. — Я любила Клодия. И Куриона. Правда. Может, я не самая милая девочка на свете, но любви во мне много.
— Какая ты девочка?
— Такая же, какой ты мальчик.
И ни слова о разлуке, ни слова о том, что нам предстоит.
Я сказал:
— Ты такая красивая у меня.
Она сказала:
— Самый некрасивый у меня был Курион.
И снова Фульвия принялась накручивать прядь моих волос.
— Кудрявенький, — сказала она. — Хорошенький.
— Жаль только, что ты больше не красишь ногти таким желтым лаком.
— Лимонным, — сказала она.
— Лимонным?
— Да. Такой цвет. Лимонный, как лимоны. Ну что ты в самом деле?
Ни слова ни об Октавиане, ни о Цицероне. Ни о ком, кроме нас и тех, кого с нами уже нет.
Я сказал:
— Слушай, а Клодий тебя любил?
— Проблема Клодия была в том, что он любил всех на свете. Он так любил людей, теперь это даже странно.
— Да, — сказал я. — Так любил людей, что устраивал резню на улицах.
— А это любовь, — сказала Фульвия. — Страсть. Страсть бывает очень темной, правда?
— А Курион? — спросил я.
— А он был таким самоуверенным и ранимым одновременно, — сказала Фульвия. — Кстати, и ты, кстати, и Клодий. Это мой тип мужчин. Почему даже когда я хочу быть нежной, я все равно такая злая. Даже когда я хочу проявлять свою любовь, понимаешь?
Мы пролежали без сна до рассвета, болтая обо всяких пустяках и целуясь. Когда небо за окном засветилось, и ночь превратилась в утро, я сказал:
— Прощай.
И Фульвия сказала:
— Прощай, любимый. Дай мне знать, если что-то будет идти не по-твоему. Но только очень серьезно не по-твоему. Тогда я убью себя.
— Ты все время хочешь себя убить, а как же Юл?
— Юл не обидится, — сказала Фульвия. — Думаю, ему не хотелось бы родиться сыном врага народа.
— Я еще не…
Фульвия приложила палец к моим губам.
— Я знаю. И не будешь.
Вот так. Ты ведь понимаешь, почему я ее любил? Кто-кто, а ты понимаешь меня наверняка. Она ведь и тебя этим взяла, этой отчаянной злостью и нежностью одновременно?
Так мы попрощались. Ничего важного не было сказано. Антилл утром верещал:
— Я хочу с папой!
И я пообещал когда-нибудь обязательно взять его с собой и показать ему, чем папа занимается на войне.
Слово "война", да, оно было произнесено, и как-то между делом. Вполне приятное слово, здорово встряхивает.
Так я уехал от своей семьи, вполне осознавая, что могу не вернуться. Вдруг мне стало понятно, что раньше всегда был Цезарь, а теперь я один, и все зависит от меня. Нет никого, кому нужна моя победа. И нет никого, чьи планы расстроит мое поражение.
Эта неведомая мне прежде свобода захватила меня с головой. И я, милый друг, не могу сказать, что была она неприятной или пугающей. Она была печальной, но в то же время мне дышалось легко.
Я не предам друга, если проиграю, и никого не подведу. Остался лишь я, а Цезаря больше нет. Как бы ни называл себя Октавиан, Цезаря больше не будет, и теперь его люди, о, его надежные друзья, ведут свою игру против его ненадежных друзей и против друг друга.
Но Брундизий. Можешь ты себе представить, как не хочу я рассказывать об этом?
Такой смешной, вспоминается мне сразу, то темный, то рыжий. Моя Фульвия в постели, запаха ее пота — все так просто и приятно.
Но Брундизий, после этого был Брундизий. Так вот, Луций, ты знаешь, я всеми силами старался создать большую и надежную армию, но у меня просто не было столько денег. Октавиан мог предложить больше, и будь я солдатом — сам бы, не задумываясь, умотал к Октавиану.
Там, где я предлагал всего четыреста сестерциев, Октавиан предлагал две тысячи. Можешь себе представить сложность этого морального вопроса: кому служить?
И что еще я мог сказать такого, чтобы они пошли за мной, что могло быть более сильным аргументом, чем деньги? У меня было множество красивых слов о том, что я, ближайший сподвижник Цезаря, отомщу его убийцам, о том, что я иду освобождать Цизальпийскую Галлию от Децима Брута, заговорщика и родича того самого Брута, чье участие в заговоре могло убить Цезаря еще мучительнее, чем его кинжал. О моих победах, о блистательной судьбе солдат, которые отомстят за Цезаря, и будут навеки вписаны в историю верности и доблести.