Как мог ты пролить кровь солдат, которые так необходимы нам для войны с убийцами Цезаря? Ты не лучше их! Они пролили кровь Отца Народа, ты же льешь кровь самого народа! Ты удобрил ей землю Брундизия, но что дальше? Ты хочешь их любви, но откуда взяться любви к кровавому тирану, каковым ты стал?
Если они смеялись над моим Марком, он посмеялся бы вместе с ними.
Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример?"
Это письмо я слушал, засыпая в своей палатке. Я был очень пьян, и в лагере еще пахло кровью.
Эрот зачитывал мне письмо, и я повторял отдельные слова.
— Что случилось с братом, который всегда подавал мне пример? — пробормотал я. — Эрот, что ты думаешь об этом?
Эрот сказал:
— Теперь я не осмелюсь поделиться с тобой этим, господин.
Я с трудом приподнялся и схватил Эрота за руку.
— Скажи, прошу.
Как пахло кровью. Вообще-то я люблю этот запах, но в ту ночь он почему-то был невыносим, может, по контрасту с ее прохладной свежестью.
Эрот сказал:
— Поспешное решение. Ты добился покорности, господин, покорности из страха, но не любви. К тебе достаточно уважения, и многие обожают тебя, но для этих солдат ты навсегда останешься врагом. Прошу, не доверяй им серьезных дел.
— Разве не проявил я похвальную твердость?
— Цезарь, которым так восхищается, мой господин, исповедовал политику милосердия.
— Он не потерпел бы смеха над собой.
— Но разве ты не любил смеяться вместе с солдатами? Они привыкли к тому, что ты смеешься и плачешь вместе с ними и обращаешься к ним, как друг. Зачинщики, агенты Октавиана, несомненно на это и рассчитывали. Солдаты поддержали их смех, потому что знают тебя, как добродушного человека и солдатского друга.
Я помолчал. Вдруг меня стошнило. Вытирая рот, я спросил:
— Эрот, ты знаешь меня с детства, кем я стал?
— Никем, кем не смог бы стать тот мальчик, которого я знал с детства.
Этот фокус с подавлением бунтов я проводил много раз, однако никогда прежде — с теми, кто мне верил. Мне было мучительно больно, и до сих пор, пожалуй, если бы я мог изменить что-то в своей жизни, я изменил бы Брундизий. Наверняка было другое решение. В стиле того Марка Антония, который смеялся и плакал вместе со своими солдатами.
Во всяком случае, слабое утешение, это меня кое-чему научило. С тех пор я старался не давать агентам Октавиана вывести меня из себя.
Однако, неожиданный плюс, молва о Брундизии разнеслась быстро, и с тех пор простые солдаты не особенно поддерживали провокации.
Ну, не без хороших сторон ситуация, и на том спасибо.
А все-таки это трагическое и позорное пятно, свидетельство того, насколько низко я пал. И Мутина, она была моим искуплением.
Ладно, к Мутине. Все предшествовавшее ты знаешь: я со своей армией двинулся в Галлию и осадил там Децима Брута, Цицерон продолжал полоскать мое имя в сенате, шли переговоры, и, наконец, Октавиан получил официальные полномочия для борьбы со мной и отправился вместе с двумя новоиспеченными консулами показать мне, где раки зимуют.
В конечном итоге, мне, такому самоуверенному, пришлось спасаться бегством. А ведь я был уверен в себе до самого конца, как ты помнишь. Особенно после того, как мне удалось устроить засаду легионам нового консула Пансы. О, как я ликовал, узнав о том, что тот, тяжело раненный, скончался вскоре после боя.
— Один — все, осталось двое! — кричал я. — Непобедимый, великолепный Марк Антоний!
Закончилось все весьма печально, и ты был тому свидетелем. Да, ты был рядом. Мы с тобой тогда разговаривали исключительно по делу, ты не мог простить мне Брундизий. Вот Гай бы очень обрадовался моему кровавому решению, но Гай был далеко, при попытке отобрать у Брута Македонию, он попал в плен (снова!). О, бездарная тощая мразь.
Я со своими верными солдатами ликовал, как мог, тут-то меня и застали, тоже врасплох. Пока ты продолжал осаду Мутины, надеясь выкурить оттуда Децима Брута, я получил феерических люлей от дружочка Пансы, второго консула Гирция. Октавиан в этом во всем участвовал мало, поэтому полагаю, что могу не считать, будто бы я ему тогда проиграл. В любом случае, я бежал, спасая остатки своей армии.
Но со вторым консулом разобрался ты, умница, хотя тебя из-под Мутины тоже выгнали, ты отомстил за меня вполне, и цена была высока.
В любом случае, мы с тобой отправились в бега, ты нагнал меня в пути, и мы решили сделать единственное, что нам доступно — отступить в Нарбонскую Галлию, уже совершенно чуждую римскому духу.
Знаешь, как легко они могли бы догнать и разбить нас? О, причудливая жизнь. Октавиан мог соединиться с Децимом Брутом, хоть его силы и были истощены, но он что-то значил, однако принципиальный приятный молодой человек отказался вести какие-либо переговоры с убийцей Цезаря.