Когда мы, наконец, остановились, чтобы сделать привал, я сказал:
— Друзья мои! Я прошу у вас прощения. Я был слишком самоуверен, и это привело нас к нынешнему печальному дню. Мое сердце разрывается, когда я смотрю на вас и думаю о том, что нам всем еще предстоит пережить вместе. Однако я хочу пообещать вам, что выведу вас из этого сложного положения, чего бы мне это ни стоило. Я сделаю все для того, чтобы мы с вами выжили, потому как теперь это главная цель, которую я преследую. Если вы захотите пойти за мной дальше, что ж, мы пойдем вместе. Если вы захотите уйти, я выплачу вам жалование и отпущу. Доверьтесь мне в последний раз, и давайте мне показать вам, что я способен позаботиться о нас с вами и найти верный выход из сложной ситуации. Я хочу попросить у вас прощения, да. Много где в последнее время я был жесток неоправданно. Теперь, вспоминая былые дни, когда мы, вместе со многими из вас, сражались здесь, в Галлии, под началом Цезаря, я понимаю, что дружба и милосердие все еще лучшее, что я могу предложить доблестным римским солдатам.
Моя речь была встречена бурными криками поддержки, и я вдруг почувствовал себя победителем. Это было смешно, учитывая, какой печальный конец нашли мои планы под Мутиной (и нам еще повезло избежать полного разгрома). Но мне было легко, и мне было радостно.
Я чувствовал, что снова могу дать миру больше, чем забрать у него.
Чего я действительно всегда желал, так это любви, не власти и силы, только любви. И вот я мог заслужить ее, своим достойным поведением и посильной заботой о тех, кто рядом.
Теперь я думаю, а, может, времена, когда мы подались в бега из-под Мутины незнамо куда были лучшими в моей жизни? Или хотя бы в числе лучших. Точно в числе лучших, Луций.
Ты наверняка другого мнения. Ты не нуждался в волшебных трансформациях для того, чтобы достойным быть человеком, который сам себя радует.
Ты помнишь, что мы ели, что мы пили, когда закончились припасы? Я честно распределил оставшийся провиант так, что нам с тобой и другим высокопоставленным молодцам досталось не больше, чем простым солдатам. Мы ели не сытнее и не вкуснее, пили не слаще. Вместе с другими я охотился, вместе с другими собирал подножный корм, помогал лечить тех, кто ранен или истощен.
Жить в первозданной звериной нищете было почти так же приятно, как купаться в роскоши.
Еще вчера на обед у меня в доме подавали павлинов, а сегодня я питался древесной корой (вторым ее слоем, как помнишь, он, кажется, называется заболонь) и жарил корни лопухов.
Вместо прекрасного фалерна я жадно пил воду, от которой меня тошнило почти тут же. Впрочем, здесь перемена была чисто символической — от прекрасного фалерна меня тошнило тоже. Ты скажешь, я полон самолюбования, но разве не заслуживаю я немножко похвалы за то, что смог презреть все, что прежде ценил, и за чем охотился ради дружбы и товарищества, ради солидарности со своими солдатами. Они, будучи вымуштрованными нашей весьма иерархичной военной системой, вполне поняли бы, если бы генерал жил лучше, чем они, и откусывал больший кусок от общих запасов и заботился о себе, но не за генеральский гонор меня любили, а за некоторую фамильярность и способность сочувствовать.
Самым тяжелым был переход через Альпы, непростой всегда, в голод он был практически неодолим.
Голод очищает и освобождает ум и сердце, особенно это касается обжор вроде меня. Мозг мой работал быстро и правильно, я молниеносно реагировал на все, и чутье мое обострилось. Я выбирал самые безопасные пути, а однажды лишь моя интуиция спасла нас от обвала на каменистой дороге. Я все время придумывал, что бы такое новое съесть.
В Галлии не осталось ничего такого, чего я не попробовал бы на зуб. Я обучил своих ребят есть червей, волков, даже стервятников. Перед последними стоило извиниться, мы частенько отбирали их добычу, да и сами их жизни — тоже.
Так, должно быть, чувствовали себя давнишние, совсем еще первобытные вожди. Они должны были кормить, поить и защищать своих, и это давало им невероятную силу. Вовсе не абстракция современной политики и не грубое превосходство в войне, нет — забота о своих.
Я кое-чему научился во времена своего позорного бегства. Октавиан никогда не знал этого чувства — выживать и помогать выжить другим в самых диких, звериных условиях. Это было сложно и, конечно, мучительно, но давало и ощущение причастности к собственной природе, к древним и нетронутым прежде ее частям.
Как-то раз ты сказал:
— Вот он, Марк, которого я знаю.
Я улыбнулся и ответил, что большему научился у тебя, чем ты у меня.