— Но я решу эту проблему, — сказал я. — У меня есть кое-какие варианты.
— Какие? — допытывался ты.
— Подожди, — сказал я. — Не хочу подавать к столу недопеченный пирог.
Ты облизнулся. Метафоры, касающиеся еды, меня к ним непреодолимо тянуло, а у тебя от них текли слюнки.
Все время я что-то такое говорил, помнишь? Уговаривал тебя: подождать прежде, чем мясо прожарится, не есть неочищенный фрукт, не ломать горячего хлеба, не грызть орех со скорлупой.
А когда я не употреблял метафор вроде этих, я вспоминал о еде из нашего с тобой детства. Мы вспоминали телячьи мозги в яичном желтке, миндальные орешки, которые привозил дядька, вкуснейшие на свете, мед, украденный с кухни, запеченного поросенка по рецепту прабабки Публия, куриные сердца, которые все время подавали в доме Куриона, потому что их любила его покойная мать.
Я и не знал, что еда так хорошо запоминается. Вдруг выяснилось, что у этих куриных сердец и у этих телячьих мозгов был смысл. Что я запомнил разговоры, которые велись за столом с давным-давно мертвыми теперь людьми, и запомнил вкус того, что жевал в тот момент, слушая что-то или отвечая.
Какие яблоки были в нашем саду! А какие вишни! И как все это горело на языке прекрасным огнем воспоминаний, разжигая голод и превращая сладкий сон в реальность.
Удивительные вещи делают с нами лишения. Никогда еще не была моя память такой чистой и ясной. Ты можешь сказать: о, великолепный Марк Антоний, дело всего лишь в отсутствии вина.
Но нет, милый друг, голод вывел из тьмы забвения все вкусности моей жизни, а за них, в общем-то случайно, зацепилась и сама эта жизнь.
Но не еда, а Лепид, вот о чем я, я о Лепиде и о его лагере напротив моего лагеря. Нас разделяла лишь тихая и чистая река, движение ее было мягким и таким спокойным, оно поразило меня. Природа оставалась прежней, словно и не решалась здесь моя судьба, все безмятежно: течет неторопливая речка, все огненней становятся от осени кроны деревьев, все крикливей птицы, все прозрачней небо. Красивый, безумно красивый пейзаж, лишенный всякой суеты. Природа нарисовала мне прекрасную картинку, и этой природе было плевать, буду ли я существовать дальше, буду ли смотреть на нее.
А я удивился: как я могу так страдать и претерпевать столько лишений, а мир вокруг меня при этом умудряется оставаться столь прекрасным и безразличным?
До того дурная погода мне казалась совершенно сообразной тяжким бедствиям великого меня. А тут вдруг — так атонально, так резко все изменилось.
И стало красиво. И спокойно. И даже счастливо.
Я глубоко вдыхал этот воздух и смотрел, как там, недалеко, кипит в лагере Лепида обычная жизнь, жизнь не знающая голода и холода. Я смотрел без зависти и даже без волнения.
Лепид не явил мне знаки своего внимания, он никак не показал, что заметил мое присутствие. Как же называлась эта река? Ты помнишь? Что-то такое на букву "А", если я не ошибаюсь. Или я все-таки ошибаюсь?
Ты спросил меня снова:
— Что мы будем делать?
Я понимал, что все на нервах, и нужно что-то решать. Разве мог я поступить иначе, чем поступил? Ты меня знаешь и, думаю, будь ты жив, ты ответил бы: нет, ты не мог поступить иначе.
Если бы ты, конечно, будь ты жив, стал бы меня слушать. Так что хватит путаться во всем, в чем только можно запутаться. Рассказывай яснее, Марк Антоний, о том, как ты переманил к себе целое войско.
Дело было так. Вполне понимая, что мне отсюда никуда не деться без Лепида или хотя бы без того, чем Лепид располагает, я вышел прямо к реке и совершенно один.
Раз мой дружочек Лепид, с которым мы вместе провожали наших детей на Капитолий, к заговорщикам, не решился ни напасть на меня, ни помочь мне, я предпочел действовать самостоятельно. Зрелище я представлял из себя то еще: страшно оброс и одичал, исхудал. Плащ на мне был темный, грязный и исходил от него аромат всех наших печальных приключений: пота, крови, земли, диких зверей и трав.
Народ любит мучеников, ты это знаешь. Он всегда поддерживает тех, кто страдает, и отвергает тех, кто ликует.
В таком виде я вечером, когда стемнело, переправился через реку. Намокшая лисица, вот как еще долго называл меня Лепид, за хитрость и безрадостный, жалкий внешний вид, который я тогда явил ему и его людям.
Я вышел к солдатам, подняв руки и откинув капюшон, беззащитно улыбаясь и вполне понимая, что они могут отвести меня к Лепиду немедленно. Вполне понимая, что меня могут казнить. Вполне понимая, что это может случиться быстро.
Я не мог не питать надежду на милосердие солдат, но разве не логичнее с их стороны было бы немедленно меня схватить?