И тем не менее, я решил довериться этим людям, иного выхода у меня не было, и я просто улыбнулся, как и наказал мне когда-то Публий: никогда не стоит терять лица, а лучшее оружие безоружного — безоружная же улыбка.
Я развел руками, мол, ничего поделать не могу, надо поговорить, а вы — делайте, что хотите.
— Привет, ребята! — сказал я. — Марк Антоний! Помните? Может, слышали? Уверен, даже видели! Мне кажется я помню вот тебя? Нет?
Помню их хорошо, всех восьмерых. Они дежурили у строящегося лагерного вала. Совсем молодые ребята, и их декан, командир контуберния, тоже человек молодой, приметный: яркий блондин с потемневшими на солнце веснушками. Он старался держаться серьезно, но смотрел с любопытством, глаза выдавали живой нрав и дружелюбие. Поэтому я и сказал ему, что его, кажется, помню. Не потому, что помнил: он мне просто понравился, я рассчитывал на него.
— Вы можете меня схватить, — сказал я. — Без вопросов. Я в тяжелом положении и отдаю себе в этот отчет. Но у меня там римские солдаты, они устали и оголодали, и они не виноваты в том, что крошка Октавиан хочет стать новым Цезарем.
Крошка Октавиан. Вырвалось само. Я не был уверен, что стоило говорить так именно при этих солдатах. Они напряглись, но слушали меня очень внимательно, ничего не говорили. Один держал руку на эфесе меча.
Я сказал:
— Ребята, все, чего я хочу — это дать моим солдатам наесться и отдохнуть, а потом пойти и уничтожить предателя Брута. Больше мне ничего не нужно. Пусть крошка Октавиан делает, что хочет, и Лепид тоже. Давайте, позовите Лепида, я пришел с миром и один, я безоружен и никого не собираюсь трогать. Дайте мне поговорить, вот и все.
Они оставили со мной двоих сторожей и принялись переговариваться, я это немножко слышал. Мелькнула у них такая мысль: Антоний — мастер засад, наверняка это одна из них.
Я стоял спокойно и ждал.
Наконец, декан контуберния, крошечного отряда моих помощников, подошел ко мне с хорошей новостью — меня решили проводить к Лепиду. К тому времени вокруг меня начали собираться солдаты, они охотно слушали меня.
Я сказал:
— Терплю лишения и не сдаюсь лишь потому, что не доверяю Октавиану достаточно. Моя жизнь — прах, пусть исчезну, но разве сможет моя душа успокоиться после, если Брут еще ходит по земле!
О да, лишения были буквально написаны у меня на лице.
Начались разговоры о том, что не нужно меня к Лепиду, солдаты стали за меня волноваться. Контраст моего жалкого вида и бодрой речи вселил в них уважение ко мне.
Я говорил:
— Прошу у вас лишь, чтобы Лепид выслушал меня, ребята. Больше не надо ничего, но будьте мне друзьями в этом ради Цезаря и ради солдат таких же, как вы — римлян, которые верно служили Отцу Отечества.
Солдаты принялись отговаривать меня.
— Кто знает, как поступит с тобой Лепид? — говорили они.
Ах, бедный доверчивый Антоний. Его пожалели. Я, заботливый командир и наивный малый, вызвал в их душах живое сочувствие.
Я все твердил свое:
— Ребята, надо быстрее сообщить вашему командиру, не хочу подвергать вас опасности!
Тут, наконец, кто-то, вроде бы тот светленький декан контуберния, сказал:
— Так, может, лучше не тебе идти к нам, а нам идти к тебе?
Я едва удержался от того, чтобы ему не подмигнуть. Умница ребенок, подумал я, правильный ход мыслей.
Но разве он казался ребенком? Нет, молодой, конечно, но вполне взрослый. Для меня, тем не менее, все они были детьми, которых необходимо увлечь.
Народу вокруг меня собиралось все больше, и, наконец, сам Лепид (он ко мне не вышел) среагировал на мое появление: он велел трубачам во всю мощь завести что-нибудь бодренькое (я полагаю, потому как они заиграли бодренько) и заглушить мою речь. Однако, голос мой, громкий от природы, было сложно затмить какими-то там дуделками. А попытки это сделать разве что раззадоривали меня и делали героем в глазах солдат. Через какие мучения и унижения приходилось проходить этому Марку Антонию, чтобы быть услышанным, а ведь он всего лишь хотел выкурить из-под Мутины одного из заговорщиков, убивших Цезаря. Ничего больше!
Чем сильнее раззадоривал солдат вой труб, тем более агрессивной становилась моя речь. Я кричал:
— Друзья мои! Разве есть на земле справедливость, если я не могу собственной рукой покарать тех, кто нанес вероломный удар по моему отечеству, тех, кто убил моего соратника, тех, кто разрушил мир и процветание, к которым мы стремились, и заменил его войной и междоусобицей! Я не хочу препятствий! Если вы желаете пойти со мной, то я буду ждать вас. Я всем рад, потому как цель моя требует только честности и смелости, ничего сверх того.