Мы вошли, и я сразу метнулся к чаше для умывания, смыть с себя то, что Гай называл ораторским потом.
Лепид, наконец, сказал:
— Что ж, я думал над тем, чтобы присоединиться к тебе. Значит, так решила судьба.
Я внимательно посмотрел на него. Мне показалось, что Лепид не лжет.
— Выходит, это судьба, — сказал я, лег на его ложе и потыкал в кнопочки лежавшего на подушке калькулятора, принялся перебирать документы. Честно говоря, я только делал важный вид, ничего не читал. Всю эту херню я решил оставить на потом.
Лепид сказал:
— Недалеко отсюда стоит со своим войском Планк.
— Это хорошо, пусть стоит, — сказал я. — Мы окружим его и примем в нашу дружную компанию, а потом заживем еще счастливей прежнего.
Я снова взял калькулятор, понажимал на резиновые кнопочки с цифрами. Давно мои огрубевшие пальцы не испытывали ничего столь приятного.
Я сказал:
— Не обижайся, Лепид. Я просто хочу сделать необходимое. Разве ты веришь щенуле? У него такими темпами скоро кончатся денежки, и что тогда?
Лепид помолчал, рассматривая меня.
Я сказал:
— Да, знаю, видок у меня еще тот.
Он сказал:
— Не верю. Ни ему, ни тебе.
— Это правильно, — сказал я. — Очень хорошая позиция, дружок. Придерживайся ее, пожалуйста, и никогда не оставляй.
Я тяжело вздохнул и потянулся.
— Хочу есть и оттрахать кого-нибудь поскорее, шлюхи у вас с собой?
— Ты злишься на меня, Антоний?
— Оттрахать не в фигуральном смысле, — сказал я. Лепид вздернул тонкую бровь, и я подумал: важное лицо, но нос все портит. Слишком несуразный, делает все остальные черты мельче и проще.
Лепид пропустил мои слова мимо ушей, как и следовало ожидать.
— Нам следует многое обсудить.
— Безусловно. Ладно, тогда не будем рассусоливать, достаточно просто шлюхи, я ее оттрахаю, а после сожру.
Лепид закатил глаза, и это первое яркое, наглое движение души я заметил, и оно обрадовало меня. Люди, стесняющие себя в выражении чувств, меня пугают.
Вечером мы с Лепидом сидели у костра. Я нанизывал на палку зефиринки.
— О Юпитер, — сказал я. — Ты живешь красиво.
— Моя единственная слабость, — ответил Лепид.
У него были огромные запасы зефира. Создавалось впечатление, что Лепид лично питается только им, это воздушное лакомство словно заменяло ему хлеб.
— Ну уж одну-то слабость, — засмеялся я, подставляя белые бочка зефиринок костру. — Может позволить себе кто угодно. Такие яркие упаковки, да?
— Да, — сказал Лепид. — В детстве я их коллекционировал.
Знал бы Октавиан, о чем мы разговаривали.
Было прохладно, над нашими головами раскинулось звездное небо, столь прекрасное и столь далекое. Холодный свет звезд притягивал мой взгляд, и я вспоминал тот давний уже сон о небе, полном глаз, и о молнии, ударившей меня в руку.
— И что ты собираешься делать дальше? — спросил Лепид.
— Почти то же, что и сказал, — ответил я.
— Почти?
— Разберусь с Децимом Брутом. Он меня преследует, тупица, и не знает, какой неожиданный поворот случился в моей судьбе сегодня. А потом, что ж, дай-ка мне подумать. Ну, для начала смету Октавиана с дороги, чтобы он мне больше не помешал.
— Октавиан не хочет войны с тобой.
— Больше? — спросил я.
— Вообще, — сказал Лепид. — Все его действия были вызваны страхом перед тобой. Ты вел себя непредсказуемо. Он отпускает плененных солдат твоей армии.
— Ух ты, — сказал я. — Малыш хочет помириться?
Лепид сказал:
— Зависит от ситуации. Сам понимаешь.
Я сказал:
— Ситуация располагает. У меня будет огромная армия, и я разберусь с Брутом, Кассием и остальными шавками. Октавиану придется присоединиться ко мне, если он хочет кусок пирога.
Опять эта дурацкая метафора. Есть захотелось немедленно, хотя к тому времени я уже очень сытно поужинал. Я запихнул в рот горячие, тающие во рту зефирки.
— Да, — сказал я с набитым ртом. — Ему придется, а если он этого не сделает, я его уничтожу.
— Ты не с той ноги встал, — сказал Лепид. — Это не примирение. Ты сюда пришел, как человек, обещающий смерть заговорщикам. Никто не пойдет за тобой против наследника Цезаря. В этой войне ты проиграешь.
Я это понимал. Зефирки были очень горячими, и я замахал рукой. Лепид вздохнул.
— Антоний, — сказал он. — Это нужно заканчивать. Не ради тебя и не ради Октавиана. Тщеславие обоих все равно не знает границ. Ты должен закончить ссору ради Цезаря. Ты уничтожаешь его наследие.