О, самодовольный маленький мудак, думал я. Думаю, Октавиан был обо мне того же мнения. Помириться сложнее, чем предложить примирение.
Впрочем, Лепид отлично выполнял свою функцию. Там, где оба мы с Октавианом замолкали, вперившись друг в друга взглядами, Лепид находил нужные слова.
Отличный он мужик, что еще я могу сказать? Мне стыдно, что я относился к нему столь утилитарно. Он заслуживал большего. Да и заслуживает. Этот, несмотря на то, что попал в весьма неприятную ситуацию, вероятно меня переживет.
А все потому, что он зануда! Никогда, бедняжка, не был он любимцем своих же солдат. И все-таки человек неплохой, просто чудовищно необаятельный.
Так вот, мы худо-бедно договорились обо всем. Сначала шло плохо, но чем дальше, тем легче мы с Октавианом друг друга понимали. Сначала я думал, что не смогу с ним работать даже несмотря на усилия Лепида, но к концу третьего дня, то ли от недосыпа, то ли от умственного напряжения мне даже показалось, что он хороший парень, этот дурацкий Октавиан.
Тему проскрипций я поднял в последний день.
За обедом (мысли о смерти часто приходили ко мне во время еды) я сказал то, о чем почти забыл.
— Все это прекрасно, — сказал я, ломая хлеб и возя им по ароматной лужице оливкового масла. — Чудесно и замечательно, и все такое. Но то, что мы придумали, не будет работать, если мы будем сталкиваться с постоянным саботажем известных лиц.
Октавиан так и замер с оливкой в руке. Вдруг по его взгляду я понял: он знает, что я скажу. И он надеялся, что это скажу я. Уголок его губ дернулся, но тут же Октавиан поднял голову и уставился на меня уже вопросительно.
— Что ты имеешь в виду, Антоний? — спросил он.
— Да понятно же, — сказал я. — Что нам нужно провести чистку.
— Чистку? — спросил Лепид.
— Да, — сказал я. — Все как у взрослых.
Октавиан глубоко вдыхал горячий, спертый воздух, ноздри его раздувались.
— Чистку-чисточку, — сказал я. — Какие проводил Сулла.
Сказано.
— Ты имеешь в виду, что нам нужно создать проскрипционные списки? — спросил Октавиан осторожно.
— Ну да, — сказал я с присущей мне прямотой. — А имущество казненных — изымать. Нам нужны деньги для войны с Брутом. Нет? Я не прав?
Октавиан и Лепид молчали. Я отправил в рот кусок хлеба и проглотил, не пережевывая.
— Но есть предложение. Сулла отдавал половину имущества убийцам. Это многовато для нашей ситуации, так? Денег дадим много, но имущество так-то останется при нас. Продадим за сколько хотим, а землю отдадим потом ветеранам. С какой стороны ни посмотри, мы в выигрыше.
— Короче говоря, — сказал Октавиан. — Ты предлагаешь установить систему оплаты.
— Ага. Это облегчит задачу. Да и считать меньше надо. Не люблю считать, честно.
Глаза Октавиана расширились, светлые ресницы заблестели в сиянии свечей.
— Ты говоришь об этом слишком легко.
Но я видел: ему тоже легко. И вот это примирило меня с Октавианом до некоторой степени.
— Так, — сказал Лепид. — Звучит не очень хорошо.
— Хорошо, — сказал я. — Когда ты Цезарь, и у тебя политика милосердия, и все такое. Но Цезаря нет как раз из-за нее. Мы-то уж вычистим всех, кто нам мешает, заранее, а их деньги пустим на всякие разные благие дела.
Я очаровательно улыбнулся, чем напугал Лепида. Он вздохнул.
— Вот что звучит еще хуже — твои оправдания.
Я пожал плечами.
— Идеи получше? Может, отправим их всех на Луну? Или что?
Октавиан и Лепид молчали.
Я сказал:
— Лично мне не улыбается умереть от ножа какого-нибудь мудачка с республиканскими принципами.
— Или не республиканскими, — сказал Октавиан. — У тебя много врагов, Антоний.
— Теперь на одного меньше, — сказал я.
— Я никогда не был твоим врагом. Но факт остается фактом.
— Факт остается фактом, — повторил я. — Так что мы думаем об этом?
Они снова замолчали. Я засмеялся.
— Ну, ребят, это не дело.
Наконец, Октавиан сказал:
— К сожалению, это похоже на необходимость. Мы не сможем сражаться с внешним врагом, пока у нас столько врагов внутренних.
— Лепид, — сказал я. — Давай-ка мы не будем тебя долго уламывать. У нас еще есть, что обсудить.
— Наверное, — сказал Лепид. — Вы правы. В этом есть смысл, учитывая масштаб действий, которые мы затеяли. Недовольных будет много.