— Недовольных всегда много, — сказал я. А подумал: но еще есть просто богатые.
Многие люди в моем списке ничего мне не сделали, я просто знал, что они обладают деньгами, в которых я нуждался. Грабеж средь бела дня, конечно, но что поделаешь, война — дорогое удовольствие. Мне нужно было платить моим солдатам. Даже самые верные ребята не станут воевать бесплатно. И это при том, что армия моя все росла.
История с проскрипциями — это снежный ком. Обстоятельства давят все сильнее, а убийство кажется легким выходом. Все больше убийств, все больше денег, все больше убийств.
Но самые первые списки, да, писать было тяжело. Мы спорили до хрипоты. Дело было очень ответственным. В конце концов, далеко не каждый день судишь, казнишь и милуешь. И не каждая закорючка на папирусе обрывает чью-то жизнь.
Моя детка говорит частенько, что больше всего во власти ей нравится то, как ее слово превращается в действие, как оно становится материальным — это волшебство.
Да, волшебство. Слово становится частью материального мира, слово уже не просто слово, оно воплощается, будто заклинание.
В тот последний день мы творили очень злую магию.
Я прекрасно знал первого человека, которого собираюсь подвергнуть ее воздействию.
Прошло очень много лет со смерти Публия, но я ничего не забыл. Наверное, Цицерон думал в свои последние минуты о том, что зря писал эти свои филиппики. А, может, наоборот, что они того стоили. Не знаю. Знаю только, что дело не в них.
Я долго ждал момента, чтобы отомстить Цицерону за смерть нашего с тобой отчима. Я ждал этого момента ровно двадцать лет, на тот момент — половина моей жизни.
И вот тень моего отчима, наконец, воззвала меня к безжалостной мести.
За Цицерона мне пришлось побороться. Октавиан очень не хотел убивать его.
— Он может нам пригодиться, — говорил Октавиан, в запале вдруг раскрыв свою истинную натуру. — Он может влиять на сенат!
— Глупости, — отвечал я. — Ты не можешь контролировать Цицерона. Она слишком умен и талантлив. Он тебя съест, вот и все. От таких умных надо избавляться!
— Но это огромная потеря для Республики!
— Для Республики большая потеря — сама Республика!
— Что ты имеешь в виду? Республика никуда не денется!
Я пожал плечами.
— Номинально, конечно. Но Цезарь хотел чего-то другого, чего-то нового. И ты хочешь. И я хочу. И даже Лепид. Может быть.
— Цицерон необходим для…
— Брута и Кассия! — сказал я. — Вот уж кому он действительно необходим. Давай лишим их такого хорошего союзника.
В конце концов, Октавиан сдался. Часа два я уговаривал его, еще час полировал свои уговоры заверениями в том, что Октавиан не пожалеет о решении, и только потом, наконец, получил удовольствие от надписи на куске папируса: Марк Туллий Цицерон.
Взамен Октавиан потребовал от меня смерти Луция Цезаря, нашего с тобой дядюшки, который когда-то тоже требовал казни для Публия, помнишь ли ты об этом?
Он познакомил маму с Публием, но он же и голосовал за то, чтобы его удавить. И хотя кое в чем дядюшка мне помог (например, на его попечение я оставлял Рим во время бунтов в Кампании), я никогда не забывал зла, которое он причинил Публию.
Октавиан думал, я буду ломаться, как целка. Он не понимал моих истинных мотивов.
Я сказал:
— Договорились. Луций Цезарь за Цицерона.
Октавиан так и открыл рот. Если бы он знал, что стоит за моими действиями, я был бы ему понятен. Однако в его голове я был безжалостным ублюдком, и к списку моих грехов добавилось также согласие на убийство собственного дяди.
Что касается Лепида, он отличился особенно, внеся в списки собственного брата. Можешь себе представить? Не знаю уж, что у ребят было так сложно, я не интересовался. Как думаешь, Гай внес бы в списки нас с тобой? О, с него бы сталось.
В любом случае, списки завершили наши переговоры, и мы пришли к консенсусу или хотя бы к его видимости.
Наконец, дело было сделано, и мы стали компанией на троих для привидения государства в порядок. Сначала так же, как когда-то Помпей, Цезарь и Красс, а затем и официально (первые, как ты помнишь, свою власть никогда не подтверждали документами, мы же пошли дальше).
Ты спрашивал, как много людей мы убили вот так? Очень много. Более двух тысяч, в конечном итоге, хотя изначально списки были меньше. И как я спал, зная, что им подписан приговор? Я спал сладко. В ту ночь я, засыпая на своем ложе в душной палатке, сквозь полусомкнутые веки смотрел на Октавиана. Он водил лазерной указкой по потолку, играясь с красной точкой. Я все ждал, когда он заснет, мне не хотелось засыпать, пока не спит он.