Публий учил нас обращаться с палатками, разводить костер и охотиться. А ночью мы спали вот так же: Гай не мог уснуть, ты сопел, а я проснулся от какого-то сна, которого уже не помню, посреди темноты. Гай вертел что-то в руках, и я смотрел на этот предмет, которого теперь не помню тоже.
И сейчас: Лепид храпит, Октавиан щелкает указкой, а я проснулся ото сна, и все мы в палатке на маленьком островке посреди большой воды.
Только теперь все вокруг принадлежит нам не в том смысле, в котором мир принадлежит любопытным детям, а в самом прямом. Как можно стать властителем мира и спать вот так, совершенно нелепо.
Вдруг Октавиан повернулся ко мне. Его ложе было напротив, ближе к выходу. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь щель, лицо Октавиана было совсем белым, а глаза блестели.
— Кошмар? — спросил он. Ощущение нереальности происходящего усилилось. Точно так же спросил меня тогда, давным-давно, Гай.
Я сказал:
— Ага, — точно так же, как сказал это Гаю. Я чуть было не добавил то, что сказал Гаю потом:
— Но все в порядке, тощая мразь.
Однако язык вовремя остановился. Октавиан сказал:
— Это от жары.
— Точно.
Вдруг Октавиан спросил:
— Ты веришь?
Я сказал:
— Не очень. Все это обычно происходило далеко от меня. Только после смерти Цезаря началось, и то — масштаб не тот.
— Да, — сказал Октавиан. — Я тоже не верю. Все так изменилось. Но я знаю, куда себя деть.
— В отличие от меня, — сказал я.
— Ты теперь тоже знаешь. Все уже определено, Антоний. Наша судьба — она определена. Ты любишь играть в кости?
Октавиан обожал играть в кости. Одно из немногих занятий, в которых он проявлял искреннюю страсть.
— А то, — сказал я.
— Я спросил из вежливости. Это я о тебе знаю.
— Из филиппики?
— Нет, от Цезаря.
Я хмыкнул.
— Так вот, — сказал Октавиан. — Я придерживаюсь мнения, что бросок ничего не решает. Результаты всех твоих бросков определены заранее, а не определяются в момент этого самого броска. Мы сейчас бросаем кости, Антоний, и думаем, что действуем на ощупь. Но результат уже есть. Он уже есть на сто лет вперед. То, чем все закончится, уже определилось сегодня, мы этого просто еще не знаем. Но от этого звена пойдет цепь событий, которые приведут нас к финалу. Все поступки такие, но результат может быть малозначимым. Сегодня же мы совершили бросок с великим результатом.
— Ты знаешь его? — спросил я. Октавиан потер лоб. Звезды, кони и стрелки на его часах светились фосфорическим зеленоватым светом. Я попытался увидеть, который сейчас час, но не разглядел.
— Нет, — сказал Октавиан. — Самое удивительное, что я не знаю. И ты не знаешь. Мы это делаем, и мы ничего не знаем. Знают лишь боги. Но важна решительность.
— Красиво говоришь, — сказал я.
— Я верю в судьбу, Антоний.
— Это хорошо, — сказал я. — Помогает в жизни. Многое переносится легче, если веришь в судьбу.
— И я верю в свою судьбу.
— Ага, я тоже в свою судьбу верю.
— И в твою судьбу я верю тоже. И в судьбу Лепида. Теперь они связаны так крепко. Остается лишь ждать результата нашего броска.
Я не знал, что ответить. Октавиан был со мной очень откровенен. Думаю, более искренним он не был никогда. Не то чтобы вообще, но конкретно с великолепным Марком Антонием. Тот наш разговор я высоко ценю и до сих пор.
И тогда я сказал ему:
— Спасибо.
— Не за что, — ответил Октавиан. — Я подумал, ты меня поймешь.
И я ощутил, что да, я его понял.
— Точно, — сказал я. — Твои слова отзываются в моей душе.
— Это хорошо. Тогда ты поймешь также и все, что будет происходить дальше.
Имел ли Октавиан в виду что-нибудь зловещее? Я не думаю. Но отсюда, из нынешнего моего положения, звучит весьма зловеще.
Октавиан сказал:
— Спокойной ночи, Антоний. Спать осталось недолго, нам еще надо кое-что обсудить, и мы покинем этот островок с готовыми ответами почти на все вопросы.
— Да, — сказал я. — Спокойной ночи, Цезарь.
В первый и в последний раз я назвал его так. Потому что он, о да, был в этот момент очень на Цезаря похож.
Октавиан отвернулся и натянул одеяло на голову. Я зевнул и понял, что, конечно, смогу поспать еще.
По возвращению в Рим первым делом я, естественно, направился к Фульвии. Мне не терпелось посмотреть на младшего сына. Он родился через пару дней после моего отъезда, а, как ты помнишь, осада Мутины стала очень долгим приключением.