Фульвия кинулась мне на шею.
— Любимый мой! О Юнона, спасибо, что сохранила его!
— Да ладно тебе, — сказал я. — Успокойся, ты же знаешь, я из любой ситуации выпутаюсь.
Малыш Юл был, как мне показалось, очень на меня похож. Но он меня испугался.
— Да ладно тебе, Юл, — сказала Фульвия. — Этот мужик — твой папаша. Он неплохой, если уметь правильно его употреблять.
— В малых дозах, — сказал я. — Как лекарство. А он неплохо ходит.
— Неплохо убегает. Пугливый мальчишка.
— С возрастом это пройдет.
— Антилл таким не был, Клодий таким не был и Курион таким не был, — сказала Фульвия. — Думаешь я не узнаю трусливого мальчишку?
— Он не может быть трусливым с таким отцом. Это тактическое отступление.
— Как из-под Мутины?
— Закрой рот, женщина.
— Ты не представляешь, чего мне стоило поддерживать твое имя здесь. Тебя хотели объявить врагом народа!
— Теперь я его лучший друг.
Вечером она все крутилась перед зеркалом.
— Сиськи болят, — сказала она. — Но красивые. Тебе нравятся? Скоро перестану его кормить, так грустно.
— Ага, — ответил я. — Во всяком случае, они у тебя снова есть.
— А скоро их опять не будет.
Фульвия, несмотря на возможности и приличия, никогда не прибегала к услугам кормилиц.
— Слушай, — сказал я. — Роди-ка ты мне дочь.
— Это по заказу не делается. А вдруг опять пацан?
— Ну очень надо, — сказал я. — Старшую дочку я уже обещал отдать за сына Лепида. Мне бы породниться с Октавианом.
— А чем тебе не подходит Клодия? — спросила Фульвия, продолжая рассматривать себя в зеркале. — Она хорошая девочка. Октавиан, конечно, мелкий козел, но первый брак редко бывает по любви. Кроме того, с ней не надо будет ждать, пока она вырастет. Вот только немного подрастет, и их поженим.
Было решено, и, когда она достигла соответствующего возраста, мы отдали Клодию за Октавиана. Как ты знаешь, он вернул подарочек нераспечатанным.
Я вдруг понял, что готов жить с тем, что щенуля будет крутиться рядом. Может, мы с ним не так уж сильно отличаемся. Во всяком случае, я мог подавить свою неприязнь. Не очень сложно оказалось сотрудничать с ним, тем более, что пока наши цели действительно были, если не одинаковы, то схожи.
Да, кровь. Крови было много.
Что касается Цицерона, милый друг, то ты помнишь, как мне доставили его голову и руки. Я выступал перед народным собранием. Темой были, если я не ошибаюсь, грядущие выборы магистратов.
Я был в ударе, говорил громко, и голос мой разносился далеко. Люди, для которых я снова был героем после всех головокружительных маневров, которые предпринял, слушали меня, смотрели на меня, и я думал, что уже не могу быть счастливее.
Народная любовь, вот что главное в жизни. Любовь этого многоглазого, многоликого, многорукого существа. Ничто не сравнится с этой любовью, и ничто не ранит сильнее, чем ее потеря.
В любом случае, по-моему, речь вышла отличная, но прервать ее было не жаль. Солдаты принесли мне оранжевую термосумку, и, еще не открыв молнию, я уже понимал, что увижу там, сердце зашлось радостным биением в предвкушении.
— Минуту, друзья! — крикнул я, не умея сдержать свое огромное, рвущееся из души чувство. Я открыл термосумку и увидел в ней голову и две руки. Сперва я поднял за волосы голову.
Знакомое лицо, только чуть изменившееся. А какой ровный срез! Я засмеялся, как ребенок, и принялся рассматривать дорогой подарок.
Черты Цицерона вдруг утратили характерную нервозность — никакой мимики, и оказалось, что этому человеку присуща даже некоторая благородная, тяжеловесная степенность. Вечная борьба лицемерия и воинственной язвительности завершилась. Был покой. Губы — синие, синяки под глазами — желтые, рот приоткрыт, и видно серые зубы, ресницы кажутся длиннее, чем прежде, их тени пролегают далеко. Цицерон выглядел моложе своих лет. Должно быть, дело было в отсутствии его грузного тела. Я потер его характерную залысину, сильно Цицерона уродовавшую.
— Ну, привет, красавчик! — сказал я, содрогаясь от радостного смеха. — Теперь казням конец!
Впрочем, на самом деле конца им не было.
Важно другое! Публий был отомщен, и все закончилось. Я был хорошим сыном, пусть через столько лет, но душа Публия могла теперь на полях Плутона ощутить облегчение по смерти своего убийцы.
А сколько оскорблений я снес? Вспоминались мне цитаты из филиппик, разрозненные, всплывавшие резко, будто картинки в голове перед сном.
Волосы были жесткие на ощупь. О, это странное свойство мертвой плоти. У животных и у людей шерсть становится одинаково тусклой и одинаково грубой. От кожи головы, близко к которой я сжимал волосы Цицерона, шел холод мертвой плоти. Очень приятный холод. Прохлада.