Фульвия схватила Цицерона за ухо.
— Мне больно, дамочка! — заверещал я. — Отпусти-ка меня! Ты вообще знаешь, кто я такой?
Мальчишки захохотали, а Клодия только еще раз вздохнула.
— Папа, — сказала она.
— Ну разве не смешно?
— Немножко смешно.
— Она имеет в виду, — сказала Фульвия. — Что ты сумасшедший.
— Просто эта голова плохо пахнет.
— А знаешь, кто еще плохо пахнет? Старые сенаторы. Но я же терплю!
Клодия снова вздохнула и, наконец, взялась за ложку.
— А можешь еще что-нибудь сказать за голову? — спросил Антилл.
— Это смешно только для взрослых, — сказала Фульвия. — Да и то не для всех.
После ужина, когда рабы уложили детей, Фульвия еще долго сидела за столом. Она раскрыла Цицерону рот, вытащила язык и тыкала в него булавками.
— Какой длинный, — сказала она.
— А ты как думала? — хмыкнул я. — Тот еще язык.
— Он называл меня шлюхой, — сказала Фульвия задумчиво. — Даже странно. Ты же не будешь держать здесь эту идиотскую голову?
— Это очень умная голова, — сказал я. — Справедливости ради.
— Но выброси ее все равно, или давай скормим твоим львам?
— Нет, — сказал я. — Будет стоять здесь, пока не истлеет.
— Тогда я здесь есть не буду. Буду возлежать с тобой и твоими дружками, как шлюха. Как думаешь, что будет если воткнуть ему иголку в глаз?
— Ничего, — сказал я. — Совершенно ничего.
— Хочу воткнуть ее в зрачок. Говорят, зрачок это дыра, и так черно у нас в голове.
— Ну, — сказал я. — У тебя в голове точно черно.
Вот так вот. Ты и сам был у меня дома и помнишь, что эта голова стояла еще долгое время на положенном ей месте, а потом Фульвия тайно выбросила ее, из-за чего мы очень сильно поругались.
Что касается нашего дяди, Луция Цезаря, с ним вышло не так хорошо. Скажешь, что не желал его смерти? Охотно верю.
А я желал, поскольку когда-то он желал смерти Публия. Только я в нашей семье был одержим местью за отчима, вы меня не слишком хорошо понимали. А я и сейчас думаю, что я прав.
Так вот, старый хрен еще не все мозги свои изжил. Когда солдаты уже почти настигли его, он продемонстрировал быстроту зайца и хитрость лисицы, прибежав к маме. Не знаю точно, что у них там за разговор получился.
Во всяком случае, мама не пустила солдат в дом, сказав, что все это выйдет у них только через ее труп. Ее трупа они, естественно, пытались избежать.
Вскоре после этого мама прислала мне письмо с просьбой прийти на помощь. Как я понимаю, она считала попадание дядьки в список какой-то ошибкой.
Но, когда я пришел, мне, как я ни старался, не удалось солгать. Материнское сердце увидело правду. Стоило мне появиться на пороге, как она сказала:
— Да это ты его туда внес! Ты внес туда своего родича! В этот убийственный список!
Мама закрыла лицо руками и заплакала.
Я сказал:
— Мама, пожалуйста, успокойся. Все получилось не очень удобно. Он изменник, он ведь когда-то…
— Он изменник? — спросила мама, перебив меня. — Не потому ли, что когда-то выступал против Публия?
Я промолчал. Мама сказала:
— Я поняла тебя, Марк. Но я буду укрывать его, потому что он мой родич. И не позволю тебе пролить кровь родственника. Впрочем, если хочешь, давай. Но за это ты страшно поплатишься. Придется тебе пролить и материнскую кровь. Я укрываю врага, а значит тоже повинна в его преступлениях, и по закону меня надлежит предать смерти вместе с ним. Я не перестану укрывать его, Марк. Я спрятала своего брата, и тебе придется подвергнуть меня допросу, чтобы узнать, где он.
То же самое она повторила позже на Форуме, что сделало положение уж совсем неловким. Наконец, я помиловал дядюшку Луция, без особой на то охоты.
Пришлось, так сказать, уступить общественному мнению.
Потом я пришел к матери еще раз. Она пустила меня в дом, но тоже безо всякой охоты. Казалось, я совершенно ей чужой.
Мы сидели в атрии, и мама смотрела на сад.
— Красиво тут, — сказал я.
— Мне холодно, — сказала она.
— Так пошли в дом.
— Не хочу.
Женщины! Странное племя!
Я сказал:
— Мама, понимаю, как ты злишься. Но я уже простил Луция.
— Помиловал, не простил. Прощал ли ты хоть кого-нибудь?
— Да я постоянно всех прощаю!