— Ты только милуешь, словно восточный царек, — сказала мама. — Но у тебя злая натура.
Как говорил великий Цицерон: и зачем твоя мать родила такую пагубу?
— У меня не злая натура, мам!
— Ты обрек на смерть столько людей! Я могла спасти лишь одного, а должна была спасти тысячу!
— Большинство из них всякие разные подонки.
И мама посмотрела на меня, нахмурив брови. А ты, мол, кто? Одно меня утешало: я не был хуже Гая.
Или, может, уже был? Гай как-то угандошил мою собачку, а потом свою девочку. Но и все на этом, не считая войны, где убийство нормально и естественно, Гай больше никого не погубил.
А скольких погубил я? Этих нельзя сосчитать.
Так с чего же я думаю, что самый плохой у нас Гай? Тощая мразь, конечно, человек своеобразный.
Но главная пагуба это, в конечном итоге, я.
Вот такая вот финальная правда о нашей с тобой семье. И у меня никакой страшной болезни не было, ничего особенно ужасного я не перенес, наоборот, счастливый и беззаботный ребенок, я был всегда собой вполне доволен. Что же пошло не так?
Думаю, этим вопросом и задавалась мама.
Как умудрилась эта добрая, нежная женщина родить такую пагубу? Впрочем, что за вопрос, учитывая, что она продолжила не чей-нибудь там род, а наш прекрасный, идущий еще от Геркулеса, род первосортных мудил.
И все-таки ей было чуждо и непонятно все во мне, и чем дальше, тем больше.
Некоторое время мы сидели молча. Я тоже не знал, что сказать. Мне было странно и муторно, и я чувствовал себя заболевшим.
Наконец, мама повернулась ко мне и почти выкрикнула:
— Это все ты! Все ты, Марк! Ну почему ты такой?
Вопрос был задан.
Я сказал:
— Не знаю, мама.
Она очень красиво старела. Рискну сказать, что в старости ее красота стала очевидней и ярче. Есть женщины, которые в молодости не так изящны, не так степенны, не так благородны, как в старости, те, кому идут годы, и кого годы превращают в произведение искусства, будто время в их случае — талантливый скульптор.
— Тебе просто не повезло, — сказал я. — С таким сыном, как я.
Мне было тяжело это сказать. Всю жизнь я думал, что моей маме повезло чрезвычайно.
Мама сказала:
— Ты — мой вечный позор. Ты старший, ты должен быть умнее братьев, а ты только тянешь всех вас в пропасть! Что будет с Гаем? Что будет с Луцием?
— А что будет со мной тебя не волнует? — не выдержал я. И она расплакалась. Слезы текли по ее щекам и падали ей на руки, в раскрытые ладони. Мне стало жаль ее, тоже до слез.
Я обнял маму, и она вцепилась в меня. Вдруг мама сказала:
— Ты такой взрослый.
— Да, — сказал я. — Уже много лет как.
— А помню, был такой крошечный. Я удивилась, когда ты перерос меня. Это правильно, но я все равно удивилась. Ты ведь помещался у меня на руках. Смешливый и такой дружелюбный. Как легко папа всегда мог заставить тебя смеяться.
Я сказал:
— Это и сейчас легко.
Мама ответила:
— И сейчас легко. Да, наверное.
А потом мама сказала:
— Но теперь ты монстр.
Я сказал:
— Ну да.
А это ведь мама еще не знала о голове Цицерона на моем обеденном столе.
— Пьешь кровь людей, обливаешься ею. Так просто нельзя! Я виновата!
— Нет, мама, не ты! Много кто виноват, но не ты. А больше всех я сам виноват.
Мы крепко обнялись, она вцепилась в меня от отчаяния, а я в нее — от вины и стыда, заглушивших все на свете.
— Жаль, — сказала она. — Что материнское сердце не может перестать любить.
Эти слова больно ударили меня. С большей охотой я получил бы от матери пощечину.
Я сказал:
— Жаль.
И я ушел, и еще долго мы не виделись. Ты пытался нас помирить, но у тебя ничего не вышло. Не потому, что мама была зла на меня, вовсе нет. А потому, что она, напротив, была ко мне равнодушна.
Видимо, все-таки с материнским сердцем получилось договориться.
Что касается меня, я остался тем же монстром, с которым она попрощалась.
Ты помнишь меня в те времена? Я был, как любил говорить Клодий, стремноватый. Никто не вписал больше имен в список, чем я. Октавиан использовал проскрипционные списки точечно, он, так сказать, решал с их помощью свои проблемы. Что касается Лепида, он и вовсе не увлекался ими. А я наслаждался возможностью свести старые счеты и разбогатеть, не особенно разбирая, кого стоит убить, а кого можно переубедить словами или попросить о материальной помощи.
Помнишь пиры, которые я закатывал в то время на вырученные деньги? Совершенно роскошные пиры с представлениями, с реками невероятного вина и горами изысканнейших яств. Часто прямо во время этих пиров мне приносили отрубленные руки и головы, которыми солдаты подтверждали хорошо выполненную работу.