— Это не так плохо, как ты думаешь, — сказал Октавиан.
— Ты имеешь в виду бред сутяжничества? Ты ему вполне подвержен и теперь. Сколько ты пытался отсудить наследство Цезаря! Психически здоровый человек не выдержал бы.
Октавиан весело улыбнулся, а я все-таки знал, что попал в цель.
— Спасибо. Я просто с детства очень упрям. Знакомая ситуация, правда, Антоний?
— Упрямство, вот что пригодится тебе теперь, дружок.
— И твой опыт, и твой талант. Все это пригодится нам обоим.
— Так ты признаешь, что у тебя есть только упрямство?
— На данный момент, пожалуй. Но я быстро учусь и, поверь, я тебя еще удивлю. Кроме того, у меня есть Агриппа.
— Пухляш? Гляди, чтобы он не съел весь твой провиант.
Марк Випсаний Агриппа, еще известный в нашей семье, как Пухляш запомнился мне только двумя вещами.
Во-первых, однажды я напился и, когда он пришел ко мне с каким-то поручением от Октавиана, полтора часа горько плакал ему вот о чем:
— Агриппа, дружочек, я так красив! Женщины любят меня! Они так любят меня, готовы глотки друг другу перегрызть! Я слишком красив, от этого все мои проблемы!
Кажется, в меня тогда влюбилась какая-то подруга Фульвии, и я, не выдержав напряжения, оттрахал ее.
— Моя красота отрицает благочестие!
— Да? — спрашивал Агриппа, сидя ровно и вежливо вздыхая. — Правда?
— Еще какая правда! Самая последняя правда в этом проклятом мире! Тебе не понять, Пухляш, что это такое, когда женщины умоляют тебя о…
— О, — сказал Агриппа.
— Да, — сказал я. — Извини. Невежливо с моей стороны. Ну так с чем ты пришел?
— Хорошо, что мы об этом вспомнили.
Еще одна вещь, которой он мне запомнился — та же мальчишеская наивность, что и у Октавиана, столь же очаровательная, сколь и раздражающая.
Уже когда наша быстрая и решительная война с заговорщиками превратилась в бесконечное стояние на горящих углях и попытки навязать сражение, много раз я заставал Агриппу, легата армии Октавиана, не за чем-нибудь полезным, а с комиксом в руках.
Он взял с собой тонну всяких разных комиксов о героях древности, но больше всего его радовал, видимо, Геркулес. Во всяком случае, именно с греческими комиксами о похождениях Геркулеса я заставал его чаще всего.
— Кстати, — сказал я ему как-то. — Мой род происходит от Геркулеса.
— Это уже все знают, — ответил Агриппа, переворачивая яркую страницу, на которой Немейский лев будто бы готовился выпрыгнуть в реальность прямо с бумаги.
— Интересно? — спросил я.
— Конечно, — дружелюбно ответил Агриппа. О, эта команда милых мальчишек. — Хочешь дам почитать? Но начинать стоит с первого тома.
— А, — сказал я. — Они все на греческом? Не люблю читать на греческом.
— Первые пять томов переведены на латынь.
— Ну хорошо. А полезным-то ты чем-нибудь займешься, Пухляш?
Да, вот как-то так. Но я солгал. Теперь Агриппу я помню по трем вещам. Мой пьяный плач о том, как я божественно красив, его дурацкие комиксы и битва при Акции.
В конце концов, талантливый малец меня победил. А я думал, что это невозможно.
Вообще, про возраст скажу тебе вот что: я очень долго не верил, что кто-то может быть младше меня. Не знаю, как так выходило: вот ко мне, на тот момент, уже подкрался сорокет, и у меня свои дети, и детей этих много, а в голове все равно нет четкого понимания, что люди приходят в мир после меня, что они моложе, что они только начинают жить, а я уже во второй половине этого невероятного путешествия.
Мне казалось, я очень молод, и все вокруг, все они старше, неизмеримо старше меня. Это изменилось только с приходом Октавиана. Это его я сразу прозвал мальчишкой, сразу стал дразнить по поводу возраста и неопытности. И, понтуясь тем, что я старше, вдруг осознал, что и на самом деле — это так.
Я, старший брат, муж, отец, военачальник (причем своих ребяток традиционно считал я своими детьми), вдруг осознал, что люди младше меня, и даже сильно младше меня, не просто безликие бегающие по городу дети, а юноши, подающие миру новые надежды.
Их звезды восходят, это они придут жить вместо меня. Я еще был, еще жил, еще действовал, но я уже видел тех, кто останется, когда я уйду. И они стали достаточно взрослыми.
Самое печальное в этом, пожалуй то, что и они — не последние звезды на небосклоне. Однажды их светила погаснут так же, как, куда раньше, погаснет мое. И вместо них тоже придут другие. Жизнь продолжится, и будет уносить меня все дальше и дальше река времени, пока не стану я, наконец, лишь отголоском, жалким эхом собственного прежде громкого голоса, а потом и вовсе стихну, и все забудут меня. Что я знаю о тех первых Антониях, которые пришли сюда, в Рим? Ничего, должно быть. Однажды и обо мне вот так вот перестанут знать.