— Удивлять ты умеешь, Антоний. Но почему ты не посылаешь меня? Это же весьма опасно.
Я нахмурился.
— Потому что я тебе не доверяю. А ты что думал? Что я переживаю за твое маленькое сердечко, которое разорвется от страха?
— Нет, — сказал Октавиан. — Честно говоря, об этом я не думал.
— Кроме того, я умею быть быстрым, очень быстрым. А твой Пухляш и ты, вы одинаково медлительны.
— Спасибо за критику.
— О Юпитер, как же я мечтаю тебя разозлить.
— А я мечтаю, чтобы ты поделился со мной бесценным опытом, приобретенным тобой во множестве сражений, — с готовностью ответил Октавиан.
— Ты меня бесишь.
Он улыбнулся.
— А ты меня радуешь, Антоний.
Мы замолчали, глядя на яркое пламя костра. Небо было таким звездным. Октавиан перевел взгляд на него.
— Я не боюсь умереть, — вдруг сказал мне Октавиан.
— Похвально, — ответил я.
Октавиан добавил:
— Потому что этого не боялся Цезарь. Вот что на самом деле важно.
Я подумал, что он поговорит со мной так же искренне, как тогда в палатке, когда мы решили все поделить на троих. Но, видимо, благотворное присутствие спящего Лепида (мы оставили его присматривать за Римом) было в тот раз решающим.
Октавиан надолго замолчал, а потом сказал разве что:
— Я рад, что скоро все закончится, Антоний.
Всего-то. А я ожидал, что мальчишка расчувствуется.
В любом случае, степень его привязанности к Цезарю стала мне абсолютно понятна. И я понял, что руководит им не только и не столько пустое тщеславие, а еще и верность. И тут я его понимал. Один из немногих аспектов, в котором я его понимал.
Рано утром мы с Октавианом простились, и я выдвинулся вперед. Не то чтобы тепло разошлись, но мирно.
О, ты знаешь, сколь быстрым я умею быть. Гнало вперед меня не только желание мести, а еще и сам знаешь, что. Возможность встретиться с братом.
Его могила, о боги, она была так далеко от дома. От мест, которые он любил.
Но стоило ли мне эксгумировать урну? Стоило ли тревожить его душу? Этот вопрос я решал всю дорогу.
Разве Гай не заслужил спать в нашей усыпальнице? С другой стороны, друг мой, вышло так, что он остался там один.
Ты лежишь в Испании, я лягу в Египте.
Если мое завещание еще действительно, скорее всего, я лягу в гробницу, как египтянин. Что приятно, ведь мое тело в каком-то виде продолжит существование.
Но и страшно — тоже. Страшно не лежать рядом с вами. Страшно, что я останусь на чужбине.
Но ты тоже далеко, да, Луций, и ты далеко. Мы не вместе.
И забавно получается, кстати говоря: папа умер на Крите, Гай в Македонии, ты — в Испании, а я, что ж, я в Египте. Семейная история, как это говорила моя детка, одна и та же.
Теперь как-то даже странно, что я привез Гая, а нас с тобой с ним не будет. И он там один. То есть, с родителями, конечно, это мы одни.
А кроме Гая, я думал о Цезаре. Смешная игра слов, правда?
Думал о том, что, наконец, дам бой заговорщикам и вымещу всю свою злость и все свое отчаяние. Смогу уже переступить через то, что Цезаря больше нет, как недавно, благодаря Цицерону, переступил через смерть Публия.
Я надеялся, что Цезарь приснится мне, как Публий тогда. Надеялся, что он будет таким же настоящим. И что мы поговорим.
О, мне было что ему рассказать. В чем повиниться. Чем гордиться.
В любом случае, я подгонял солдат:
— Вперед, ребята! — кричал я. — Сейчас мы всех удивим! Мы долго медлили, а теперь мы будем спешить! Попросите у Меркурия быстрых ног и поднажмите! Цезарь ждет! Уверен, он ждет нас там. Его дух витает вблизи убийц, чтобы увидеть их конец!
О, мои быстроногие солдаты были такими молодцами, что Брут и Кассий даже не поверили в наше приближение.
Из-за морской блокады, которую устроили нам Брут и Кассий, у нас были некоторые проблемы с провиантом. Это я говорю мягко: некоторые проблемы. Однако, мои солдаты привыкли к лишениям, Мутина облагородила многих из них и обточила.
А кроме того, разозлила.
О, как я рад был размяться по-настоящему, и как рады были они. Но долгое время у нас не получалось ничего. Брут и Кассий надеялись измотать нас нехваткой продовольствия. И, как бы ни хотели я и подоспевший чуть позже Октавиан, вступить в сражение как можно скорее, они старательно уклонялись от боя.
Мои войска были сосредоточены так, чтобы ударить по войскам Кассия, и скоро я понял, что он не собирается принимать вызов и сражаться, как человек честный (острозубому вообще не свойственно благородство души), а будет до бесконечности мяться, будто целка, тогда я решил взять дело в свои руки, точно как и следует поступать с такими вот целками.