Я стал вести себя нагло, будто его легионов не существует. Я подбирался к нему все ближе и ближе, и это не могло не раздражать Кассия.
В конце концов, столкновение при очередной нашей вылазке на болотистую местность близ его лагеря переросло в настоящую схватку. Войска Кассия были весьма рассредоточены, и взять его лагерь оказалось очень легко. Легче, чем я ждал и надеялся. Я понятия не имел, что происходит у Брута и Октавиана, меня заботила исключительно возможность разобраться с Кассием.
Я сражался с упоением и радостью, и все у меня в руках спорилось. Что касается Октавиана, щенуля накануне увидел дурной сон и удрал из лагеря как раз-таки ко мне, как только Брут показал зубы, так что вся ответственность за его проигрыш лежит на Пухляше Агриппе.
В любом случае, все сложилось для нас благоприятно. По слабости зрения, осматривая лагерь Брута с холма, Кассий принял его победу за поражение, уж не знаю, как у него это вышло, и, потеряв всякую надежду, велел то ли рабу, то ли вольноотпущеннику (парень все равно сбежал) убить его.
Достойный выход.
Хорошо уходить со сцены вовремя, знаешь ли, не заставляя зрителей ждать финала и дав грянуть аплодисментам. Это просто вежливость.
Осматривая тело Кассия, я мог думать только о том, что эти руки несли моего сына. Они не причинили ему вреда.
Но я не мог думать о том, что эти руки держали и кинжал, который Кассий вонзил в тело Цезаря.
Мертвый он был такой какой-то молодой и наивный, не знаю, как объяснить. Эта его желчная злоба вся ушла. Остался просто человек, который когда-то держал на руках моего ребенка.
И где же ликование?
Где то самое чувство облегчения, которого я ждал так долго? Вдруг я как бы посмотрел на Кассия глазами Цезаря. И понял, за что его следует пожалеть.
Это забавно, да? Кассий был куда более грамотным полководцем, чем Брут, и погиб первым, разбитый наглухо и доведенный до отчаяния чудовищным недоразумением.
Вот так бывает. Меня эта история утешает. Может, и я не так уж облажался с этой своей жизнью? Впрочем, у Кассия-то был достойный противник, не Пухляш какой-нибудь.
Вечером оказалось, что Октавиан все это время просидел у меня в тылу. Он сказал:
— Мне был сон. Цезарь приснился мне.
— Завидую.
— Он говорил мне, что Брут поразит меня в сердце.
— Верю, он поразил тебя в самое сердце, — засмеялся я. — Разбив твои легионы. Цезарь никогда не ошибается.
Октавиан сказал:
— Я не трус.
Я сказал:
— Не сомневаюсь.
— Но это правда, Антоний, я не струсил. Я просто не вижу смысла умирать зря.
— Да, — сказал я. — А я вот люблю иногда, возьму и просто так умру, а потом думаю зря, конечно, но не зря, раз удовольствие получил.
Я был в приподнятом настроении, тогда как Октавиан явно нервничал.
— Ничего, — сказал вдруг я, ощутив к нему приязнь и даже волнение за это нелепое существо. — Мы и Брута прижучим. Один мертв — один остался.
Октавиан спросил:
— Ты в этом уверен?
Так беззащитно. Я хмыкнул.
— А то. Антоний во всем всегда уверен.
— Это его недостаток.
— Да?
— Но и его достоинство.
— О, его достоинство…
Октавиан резко оборвал меня.
— Прекрати, пожалуйста.
Тогда я сел рядом с ним. Да, это было в моем шатре. Помню, у него в руках была чаша с горячим вином. Октавиан все время мерз, это я тоже помню.
— Скажи мне честно, Антоний. Я предал Цезаря?
— Нет, — сказал я честно. — Цезарь бы не хотел, чтобы его драгоценный крошка-приемыш умер.
Кажется, таким ответом Октавиан вполне удовлетворился. Впрочем, скажу тебе пред ликами всех богов всего обозримого мира: трусом я его и не считал. Лицемерие — вот его главный порок, а трусость, что ж, он всего лишь ребенок. Детям свойственно бояться темноты, а что есть смерть, как не темнота?
Нам оставалось разобраться с Брутом. Он понимал, что в столь стесненных обстоятельствах (блокада на море волшебным образом не рассеялась, как туман, после смерти Кассия), мы долго не протянем. Стратегическое преимущество было, так сказать, на его стороне.
Почти месяц он мурыжил нас.
Наконец, какие-то прекрасные люди убедили Брута, что дальше тянуть бессмысленно. Пожалуй, я бы дал этим людям награду. Если бы Брут избегал нас и дальше, мы оказались бы совсем уж в затруднительном положении.
Бой был достойным, Брут нигде не дал слабину, и его поражение — достойное поражение человека, до конца верившего в свое дело. Даже если оно безнадежно.
Скажу тебе честно: Кассий вызывал у меня отвращение при жизни и жалость в смерти, Брута же я уважал. В нем было нечто очень искреннее и живое, почти что нравственное. И даже убийство Цезаря он обставил так высокоморально, что едва ли можно было осудить его, дав себе труд представить, что такое быть Брутом.