Но я-то был Антонием. И будучи Антонием, я был обязан отомстить Бруту за смерть Цезаря. И будучи Антонием, я обязан был отомстить Бруту за смерть брата. Которую он, кстати, тоже обставил со всем возможным приличием. И я понимал этот его поступок — да, тоже. Вот такая выходила штука.
Да. Я хорошенько поработал на поле боя. Октавиан, кстати говоря, снова ни в чем не участвовал — он тяжко заболел, уж не знаю, в чем заключалась его хвора, он меня не посвящал, но выглядел щенуля непритворно плохо. Во всяком случае, я верю, что он не мог встать с кровати.
Еще имело место быть забавное представление с переодеваниями.
Этой чистой, высокоморальной сволочи дал уйти его дружочек Луцилий. Выдав себя за Брута, он сдался одному из моих отрядов, посланных разыскивать того самого среди живых или павших. Обоснование у него было такое, мол, Октавиан его не пощадит, Антоний же известен своим милосердием. Знал, падла, чем меня купить, да?
В общем, до меня дошли слухи, что везут Брута, естественно, я тут же поспешил навстречу. И тут этот великолепный паскуденыш Луцилий выкрикивает что-то про то, что Брут никому живым не дастся и не достанется, а с ним, Луцилием, могу я делать то, что пожелаю.
Я цокнул языком, оторопев от восхищения. Вот это верность! Вот это смелость! Вот это доблесть!
С такими друзьями — хоть куда. И умирать не страшно.
Я сказал солдатам, приобняв лошадь командира отряда.
— Ребята! Вы, видать, очень расстроены, что этот прощелыга вас обманул! Но, хочу сказать, дело обернулось лучше, чем я желал. Брут, конечно, добыча ценная, но что с ним делать? Вы привели мне не врага, но друга, что намного ценнее и вознаграждается щедрее! Привет, дружочек…
Тут я поправился. Дружками и дружочками были у меня враги, с которыми я намеревался разобраться позднее, или люди, которых я презирал.
— Друг, — сказал я. — Ты обманул меня, но обманул ради спасения достойного человека, которому ты верен. Хотел бы я, чтобы все мои друзья были таковы. Да, если бы все друзья были таковы, пожалуй, мир стал бы лучшим местом. Спасибо тебе.
Я обнял этого Луцилия, и он, оторопев, обнял меня в ответ. Так-то он погибать готовился. А тут вдруг — жизнь. Это на всех ярко действует.
— Так, — крикнул я кому-то. — Ну-ка позаботьтесь о нем: перевяжите раны, дайте еды и воды. Это наш гость, а не пленник.
Кстати, правда хороший парень. Не тешу себя надеждой, что он любит меня больше, чем когда-то любил Брута, но, думаю, что не предаст до самого конца. Не такой это человек, чтобы предавать безнадежное дело — и этому я рад. Счастливая звезда свела меня с ним тогда, и всадники были вознаграждены соответственно моей радости.
В общем-то, многие солдаты Брута переходили на мою сторону, я обещал им платить, и я победил — большинству этого было достаточно, а самые упорные сбежали к сынку Помпея.
Брут, упрямый стоик, убил себя сам, бросившись на меч. Это требует больше мужества, чем попросить раба о такой интимной помощи.
К тому моменту, как я нашел тело Брута, оно уже окоченело.
Честно говоря, я страшно расстроился. Знаешь, почему? Я хотел спросить его (Брут — не Кассий, он не плюнул бы мне в лицо). Хотел спросить: зачем, ну зачем? Зачем убил Цезаря, зачем убил моего брата?
И хоть я знал все ответы, мне хотелось услышать их от него и увидеть, изменится ли Брут в лице.
Думаю, все бы с ним осталось по-прежнему. Этот человек знал, что делает.
Я смотрел на его тело и, опять же, не испытывал ни злости, ни радости. Вернее, радость была — радость победы. Но она имела мало отношения к смерти Брута.
Я не выдержал и спросил его, уже холодного и жесткого, как деревяшка.
— Брут, о Брут, зачем ты лишил меня брата? Зачем? Цезарь — вот чью кровь ты пролил за идею, которая у тебя была! И теперь он отмщен! Но мой брат не был виновен перед тобой ни в чем! Ты должен был дождаться меня и выразить всю свою ярость за мои бесчинства! Может, и битва окончилась бы по-другому!
Брут остался бессловесным, как и следовало ожидать.
Мне было тяжело смотреть на его благородное, но искаженное предсмертной мукой лицо. Ему ужасно не шла эта пошлая болезненность. Я стащил с себя дорогой пурпурный плащ (он стоил целое состояние, ты знаешь, что я люблю сильно, так это роскошный шмот) и набросил его на Брута.
— Приведите мне Гортала, — сказала я. — Пусть ведет меня на могилу брата. От Брута в этом смысле будет мало пользы.