Гортала, отдавшего непосредственный приказ о казни нашего с тобой брата, я велел не трогать ни при каких условиях, он должен был дожить до моей победы и оценить ее сполна.
Я вздохнул. Брут, прикрытый ярким плащом, выглядел важно, будто мертвый царь.
Вдруг я спросил у Эрота.
— Слушай, а это правда, что у стоиков есть эта тема про справедливого добродетельного правителя?
— Смотря, что ты имеешь в виду под "эта тема", господин?
— Что, в общем-то, единовластие стоики поддерживают.
— Да, господин.
— И Брут был стоиком, — сказал я. — Но тогда зачем? Зачем он убил Цезаря?
— Смею предположить, господин, что Цезарь не представлялся ему идеальным монархом.
Я цокнул языком.
— Но он был, — сказал я. — Он ведь был.
И все-таки никакой злости я не испытал. Сколько ярости рвалось из меня в день убийства, а теперь я ощутил даже легкую грусть. Такая хорошая победа, но жаль, что все закончилось.
Я осознал, что этот период моей жизни, который освещала месть за Цезаря, подошел к концу. И что делать дальше, я не слишком понимал. Как строить свою жизнь теперь, когда главные заговорщики разгромлены, а Цезарь — отомщен?
Ко мне привели Гортала. Я глянул на него.
— Эх ты, — сказал я. — Лошара.
Гортал весь дрожал, он был бледен, подбородок его трясся. Папаша его, известный оратор, мот и любитель покрасоваться, оставил сыну в наследство внешность импозантную и приятную, однако сейчас Гортал выглядел жалко.
— Пойдем, — сказал я. — Посмотрим, что ты сотворил.
Он прикрыл глаза, глянул на тело Брута, потом себе под ноги. Все-то он понимал, я уверен. А если не понимал, то понял, когда я сказал ему:
— Смешно, что я убил одного великого оратора, Цицерона, и убью сына другого великого оратора эпохи, сына твоего отца. Угадай, кто это?
Гортал ничего не ответил.
— Да, — сказал я. — Жаль, твой папаша не дожил. А то я бы взял его жизнь взамен твоей. Люблю такие симпатичные совпадения.
Это было неправдой и сказал я так со злости. В конце концов, не настолько уж сумасшедшим мудаком я был, чтобы казнить невиновного взамен виновного. И зачем я тогда выставлял себя перед Горталом таким злодеем?
Думаю, ответ у меня есть. Так я казался себе менее беззащитным. Он вел меня к могиле моего брата, и я боялся, что не смогу держать себя в руках.
Место было живописное, думаю, его выбирал Брут. Не знаю, почему. Наверное, мне симпатична сама мысль о том, что Брут запарился с похоронами моего брата — ох уж эта честь, ох уж эта совесть.
Гай лежал на холме под смоковницей. Я представил, как весной и летом будут на ней зеленые и фиолетовые плоды, как их сорвут пробегающие мимо дети, и, может, увидят надгробный камень брата.
Только имя: здесь лежит Гай Антоний.
И не верится даже, что Гай Антоний. Я сорвал краснющий трехпалый листик со смоковницы, покрутил его в руках. Я сказал Эроту:
— Вели здесь вырезать.
— Что, господин?
— Не могу знать, — сказал я. — Любимому брату, наверное, будет лучше всего.
Я, хороший, по моему мнению, оратор, вдруг не знал, что сказать.
— Да, — добавил я. — Любимому брату, сыну любящих родителей.
— Храброму воину?
Я пожал плечами.
— Он два раза попадал в плен, — сказал я. — Но можно написать нехраброму воину. Гай бы оценил шутку.
Гортал стоял рядом, вперившись взглядом в могильный камень. Он думал о своем. О своих детях, должно быть, о своей семье, может, пытался вспомнить что-нибудь приятное, чтобы успокоить свое бьющееся сердце.
Гаю, наверное, было так же страшно. А может и нет. Мало кто любил смерть так же, как Гай Антоний.
Я спросил:
— Он умер здесь?
— Нет, — ответил Гортал.
— Жаль, хорошее место.
Подул свежий, на редкость теплый для конца осени ветерок. Воздух был приятный, по-гречески сладкий. Ветерок прошуршал листьями смоковницы над нашими головами и смолк.
— Хорошо тебе здесь? — спросил я. Гортал пожал плечами, но спрашивал я не его. А, может, даже и не Гая. Кого же я тогда спрашивал?
Внизу холма раскинулась милая деревушка, разве не чудо? Где-то далеко я слышал журчание реки. На смоковнице сидела незнакомая мне птица. Чудесное мгновение, ощущение полного единения с природой и с этим непростым миром.
Мне стало до слез обидно: если уж Гаю назначено было умереть рано, то почему не в этом живописном месте?
Легче умирать, впитав взглядом некоторую красоту, во всяком случае, так мне кажется. Что ты думаешь об этом, милый друг? Заслуживал ли Гай лучшего?
Мне стало стыдно. Он был сложным человеком, и я был привязан к Гаю меньше, чем к тебе, мы меньше общались, я хуже понимал его. И вдруг — его нет, и ничего не изменишь, это расстояние между нами больше не сократишь.