Вот такая была жизнь, вот такая была семья.
Что сказал бы Гай? Думаю, он сказал бы не распускать сопли. Ты сам его знаешь. И он всегда считал меня излишне сентиментальным.
Я сказал:
— Гортал, подойди сюда.
Он, кажется, секунду раздумывал, имеет ли смысл выполнять какие-либо приказы. Но все-таки подошел. Я взял его за плечи.
— Нет. Вот сюда встань. Так удобнее. Нам обоим.
Гортал посмотрел на меня. Глаза ребенка. У людей, которые скоро умрут, глаза детей. Я это начал замечать с того момента, с того дня.
Я достал свой меч, глянул на отражение в лезвии — мы с Горталом были одинаково нечеткими.
Хотелось сказать: я казню тебя здесь, хотя ты и не предоставил моему брату милости умереть в хорошем месте.
Но я просто всадил меч Горталу в живот, крепко прижимая его к себе. Всадил далеко, так, что даже рукоять почти вошла в рану. Точно с таким же рвением, точно так же, продираясь сквозь сопротивление плоти, Гай убил когда-то мою собаку.
Теперь я понимал, почему ему это понравилось. От такой смерти есть ощущение хорошо сделанной работы. Гортал смотрел на меня, может, проклинал. Кровь пузырилась на его губах, а я все заталкивал меч, дальше и дальше, словно собирался вытащить его с другой стороны.
Вытянув меч, я оросил могилу Гая потоком крови. Все как он любил, кровожадный братик.
Я держал Гортала, пока живая плоть в моих руках не превратилась в мертвую.
Потом я бросил его на могилу, залитую кровью.
— Что делать с телом, господин? — спросил Эрот. Я наклонился, потрогал красную землю, надавил на нее рукой, и она легко поддалась.
— Не знаю, — сказал я. — Что-нибудь. Не могу думать. Распорядись вытащить урну. Гай будет спать дома.
Наверное, столько крови полезно для смоковницы. Это должно было напитать ее, чтобы она выросла еще крупнее и еще сильнее, и давала бы еще больше сладких плодов. И тогда дети будут пробегать здесь чаще ради этих плодов. И смотреть на камень, под которым уже нет нашего Гая.
Но главное, о, он любил такого рода зрелища и, наверное, был крайне доволен. Я хотел, чтобы это все случилось для него.
Когда мы вернулись в лагерь с телом Брута, я повелел привести мне Антилла.
Я взял его с собой, как он и просил, хотя ему было только четыре года, и хотя Фульвия была против.
— Маленький убийца должен привыкать, — сказал я. — Пусть увидит, как воюют мужчины.
Антилл обожал меня и готов был отправиться за папенькой хоть на край света. Впрочем, в основном, я оставлял Антилла на попечении солдатских шлюх, крайне заботливых и веселых девчонок, чье общество ему явно нравилось. Тоже хорошо. Растет мужчиной.
Шлюхи баловали его нещадно и дарили ему подарки, каждая думала о своих собственных детях, должно быть. Или о детях, которые могли бы у них быть.
Октавиан, кстати говоря, как-то сказал мне по этому поводу:
— Здесь не место для ребенка. Не стоит брать на войну детей.
— Правда? — спросил я.
Октавиан не показал этого, но я был уверен, что моя игла впилась куда надо. Во всяком случае, об Антилле он больше не упоминал.
Я был одержим идеей чему-нибудь его научить, но быстро увлекся и совсем забыл о том, что собирался преподать Антиллу какой-нибудь мудрый урок. А тут вот вспомнил.
Антилла мне привела вольноотпущенница Поликсена, веселая носатая брюнетка, с которой мы частенько проводили вместе время. Она прикипела к Антиллу всем сердцем. Я даже как-то спросил ее, почему, и она ответила, что когда-то потеряла малыша примерно этого возраста.
Я взял Антилла на руки и подошел с ним к телу Брута, прикрытому моим пурпурным плащом.
— Посмотри, Антилл, вот что случается с человеком, когда он умирает.
Я стянул с Брута плащ и продемонстрировал сыну мертвое окоченевшее тело.
— Он умер.
— Как дядя с головой?
— Как дядя без головы, — сказал я с улыбкой. — Это был Марк Юний Брут, достойный человек и потомок очень достойного человека. Он убил самого лучшего правителя за всю историю Рима.
— Почему? — спросил Антилл.
Я помедлил. На этот вопрос у меня не было окончательного ответа.
— Потому, что он считал: так правильно.
— А почему он так считал?
— В том-то и дело, малыш, мы никогда не узнаем, почему.
Антилл потянулся ручкой к своей золотой булле, обхватил ее. Он смотрел на Брута с любопытством и почти без страха.
— Мы не узнаем, почему, ведь этот человек теперь никогда не заговорит.