— Никогда-никогда? — спросил Антилл.
— Да. Он навеки уснул. Его больше нет. Мы никогда не сможем узнать, о чем он думал тогда, во всяком случае, от него самого. Исчезла жизнь. Ты должен помнить, что она — драгоценна. Даже когда ты сам будешь отнимать ее.
Тут я заплакал. Но не из-за Брута, а из-за брата. Антилл принялся вытирать мне слезы.
— Все хорошо, малыш, — сказал я.
— Папа, только не печалься, что дядя умер.
— Да, — сказал я. — Печалиться никогда не нужно. Наоборот, нужно всегда быть сильным и идти дальше, принимая мир таким, каков он есть. Так говорил мне мой отчим.
— Ты так расстроился из-за дяди, — сказал Антилл задумчиво. — А я думал, вы играете в разных командах.
— Да, — сказал я. — Мы играли в разных командах. А вечером мы с тобой сходим на могилу к дяде Гаю.
Я подозвал одного из своих вольноотпущенников и сказал:
— Ты позаботишься о погребении Брута. Слышишь, Антилл? Брут когда-то убил твоего дядю, но позволил ему лежать в красивом месте. Теперь мы должны сделать то же самое для Брута.
Я дал этому парню денег на благовония, на изготовление урны и на все сопутствующие расходы, однако сукин этот сын не только прогулял половину суммы, но и не сжег вместе с Брутом красный плащ, который я отдал в дар мертвому. Когда я узнал об этом, то, естественно, казнил мудачка сразу же.
Я тут пытался, видишь ли, привить своему сыну уважение к врагу.
Но тот злосчастный вольноотпущенник, пожалуй, испортил все даже меньше, чем Октавиан.
Знаешь, что случилось дальше? Представление века!
Из своего шатра выбрался, шатаясь, Октавиан. В военной форме, с мечом, бледный смертельно, с каким-то желтым, трупным оттенком, и с такими синяками под глазами, что казалось, будто его ударили по голове, и вся кровь стекла в мешки под глазами.
Он едва шел, его поддерживали Агриппа и второй дружочек, как бишь его там. Октавиан весь дрожал, и, когда он встал рядом, я ощутил жар, исходящий от него — жар настоящей лихорадки, без шуток.
Он приоткрыл рот, но из него вырвался только стон. Тогда Октавиан ударил себя по правой щеке.
— Антоний, — сказал он. — Почему ты не сообщил мне, что вы привезли Брута?
— Я думал, ты болен, — сказал я и, помолчав, добавил:
— И сейчас так думаю.
Октавиан прикрыл глаза. Мне показалось, он сейчас упадет.
А потом случилось то, чего я от этого сдержанного, добродушного лицедея никак не ожидал.
Он дал волю свой ярости, которая, надо признаться, вызвала у меня уважение, хотя результатом этой вспышки я доволен не был.
Октавиан медленно склонил голову набок, а потом стремительно, невероятно стремительно, как для его состояния, выхватил меч и отсек голову Бруту. Нет, голову он отсек не сразу.
Это тяжело, когда плоть уж схватилась смертным морозцем. Куда тяжелее, чем резать живое и гибкое. Можно было остановить его после первого удара, но Октавиан рубанул так яростно, что шея Брута уже не представляла собой ничего осмысленного. Я подумал, что хуже не будет, если он уж совсем башку отхреначит.
Тем более, я видал много отрезанных голов в своей жизни. А были и те головы, которых я не видал, но они впечатлили меня, к примеру, голова Куриона.
В любом случае, не самая страшная вещь — отрезанная голова. Антилл от удивления не издал ни звука. Октавиан продолжал ожесточенно рубить шею Брута и, наконец, справился. Отделив голову от тела, он согнулся пополам в приступе неведомой боли.
Октавиан с трудом выпрямился, а потом сказал:
— Голову я хочу отправить в Рим. Пусть ее бросят к ногам статуи Цезаря. Это будет правильнее всего. С телом делай, что пожелаешь.
— Справедливо, коллега-триумвир, — сказал я. — Но что мы отправим Лепиду?
Октавиан сказал:
— Не время для шуток.
Он едва не упал, но друзья поддержали его. Я посмотрел на Антилла. У него было удивленное, напуганное лицо. Скорее Антилла испугал, впрочем, Октавиан с его невероятной решительностью, нежели вид изуродованного тела.
Я увидел, что на щеку Антилла налип кусочек плоти. Я стряхнул эту плоть, плюнул на палец и принялся тереть Антиллу щеку.
— Радость моя, — сказал я. — Ну что такое? Ты везде изгваздаешься. Что за человечек?
Октавиан велел положить голову в ларец и принести в его шатер. Очень понятное мне чувство, хоть и не думаю, что Октавиан хоть раз достал ее.
Кстати, судьба есть судьба. Тот корабль, на котором перевозили в Рим голову Брута, утонул. Так и не суждено было убийце встретиться с убитым. Думаю, душа Брута просто не могла этого допустить, и для него было лучше сгинуть в пучине, чем оказаться у ног тирана.