— А если вы с мамой умрете?
— То мы на самом деле будем рядом, — сказал я. — Но ты не будешь нас видеть. А в остальном — всем будет хорошо.
Да, Луций, начал рассказывать о победе и понял вдруг, что мне в тот день было не только радостно, но и грустно. Навалилось столько всего: могила Гая, этот странный, безумный поступок Октавиана, мой маленький сын с ошметком плоти на щеке, я сам, вгоняющий меч все глубже в живот убийцы моего брата, и радость победы, и горечь оттого, что эта победа знаменует конец эпохи.
Вот все, что случилось при Филиппах, милый друг.
Спокойной ночи.
Твой брат Марк.
После написанного: кстати говоря, эта мысль о том, что ты где-то рядом часто помогала мне. Не только ты, а вообще. Все рядом.
И никуда не уйдут.
Послание девятнадцатое: Дань памяти
Марк Антоний своему брату Луцию, спеша удивить его внезапно проснувшимся литературным вкусом.
Здравствуй, Луций!
Вдруг я понял, что хочу закончить предыдущее письмо, но сразу же сел писать следующее. Это было связано с некоторым эстетическим вопросом. В моей голове закончились Филиппы. И хотя мы их еще не покидаем, некоторое чувство заставило меня прервать одно письмо и начать другое.
Да, решил я, так будет правильнее. Мой брат Луций непременно оценит этот ход и поймет, почему я пишу два письма одной ночью. Разговор о смерти с моим сыном предварял еще один разговор о смерти, тоже, кстати говоря, разговор с ребенком. С Октавианом. Эти разговоры были в чем-то очень похожи. Но в то же время они настолько разные, что я не хочу писать о них рядом.
Что ж, теперь перенесемся с тобой в день следующий. Тогда я оставил Антилла спать дальше и вернулся к себе. Небо уже просветлело, просыпались солдаты. Я так и не смог подремать еще хотя бы полчасика, и голова гудела, как бывает, когда просыпаешься не вовремя.
Все закончилось, свершилась месть, но кто я такой, и что должен делать дальше? Меня очень долгое время вел Цезарь, а затем, после него, сама мысль о Цезаре. Но теперь не осталось ничего, голова была пуста и ветрена.
Я зашел к Октавиану. В столь ранний час он не спал тоже. После своей сегодняшней вылазки, Октавиан выглядел еще хуже. Казалось, она совсем его доконала.
А я подумал: неужели нас более ничего не связывает? Мы отомстили, и теперь снова пора вцепиться друг в друга?
Впрочем, подумал я еще, может, это не такая уж и большая проблема? Вполне возможно, что Октавиан не станет мне досаждать, потому как будет мертв. Вполне возможно, что мне не придется долгое время мириться с ним, потому как ему остается на этом свете совсем недолгое время. Что я подумал тогда? Как ты считаешь?
Думаешь, я ощутил свое торжество?
Нет, вдруг я испытал грусть. Как я жалел потом о том мимолетном чувстве печали. Следовало пожелать ему немедленной смерти, отправиться в Фессалию и найти там самую злобную ведьму, а потом посулить ей золотые горы, чтобы она сгубила эту слабую жизнь.
Тогда, возможно, я был бы сейчас властителем целого мира. Может, не таким уж хорошим, но, во всяком случае, я не находился бы на грани безумия и не писал бы глупые письма своему мертвому брату.
Да, пожалуй.
Но тогда я опечалился. Может, из-за того, что я перед этим болтал с Антиллом, как думаешь? Я весьма инфантилен, но у меня развито отцовское чувство. Мне хочется заботиться о тех, кто слабее меня. Так что, увидев Октавиана в таком состоянии, я спросил, нужно ли ему что-нибудь.
Он смотрел на меня, укрытый тремя одеялами (Октавиан всегда был очень мерзляв), и глаза его горели каким-то нездоровым огнем, странно и жутковато блестели.
— Нет, — сказал он. — Но, пожалуйста, Антоний, посиди со мной.
Я сел рядом с Октавианом. На его ложе валялись исписанные восковые таблички и кости. О, как он любил играть в кости, это ж надо, даже на смертном одре (и он, и я так думали) Октавиан развлекался именно ими, сам с собой и со всеми, кто готов был поиграть.
— Ты поиграешь со мной? — спросил он и меня.
— Ага, — сказал я. — На что? Если выиграю, могу забрать голову Брута?
Октавиан едва заметно покачал головой.
— Ну и ладно, — сказал я. — Все равно ее не приделаешь обратно.
Я засмеялся, а Октавиан вскинул брови в этой своей дурацкой, чуть удивленной манере.
Я сел рядом с ним, и мы немножко покидали кости. Октавиан неизменно выигрывал.
— Хорош, — сказал я. — Вот это везение. Будешь жить!
— Иногда боги дают нам везение в одном деле, чтобы забрать его в другом, — тихо ответил Октавиан.