Мы помолчали. Наконец, я сказал:
— Бывает и такое.
Октавиан смотрел на меня и старался выдавить из себя улыбку.
— Ты думаешь, я умру?
— Не знаю, — сказал я. — Я не врач. Что врач говорит?
— И ты радуешься этому?
Я долго раздумывал над ответом. Хотелось сказать честно, а для этого необходимо было себя понять.
— Нет, — сказал я, наконец. — Нет, я не радуюсь.
Октавиан сказал:
— Забавно, ты куда старше меня, но здоров, как бык, а я молод, но так болен.
— Да, — сказал я. — Это забавно. Но еще забавнее то, что неизвестно, кто из нас, я, здоровый, или ты, больной, кто, словом, переживет завтрашний день.
— Да, — сказал Октавиан. — Это тоже забавно.
Мы еще помолчали. Наконец, Октавиан спросил меня:
— Это была славная победа, Антоний?
— О, — сказал я. — Чрезвычайно. Нелегкая. Нелегкие победы славнее всех других. Достойно победить сильного противника.
— Хорошо.
Помнишь, я рассказывал тебе о том случае, когда Октавиан искренне говорил со мной? Это другой случай, теперь уже я искренне говорил с Октавианом. Иногда даже жаль, что мы не совпали.
В первый раз я, в основном, слушал, а он, в основном, говорил. В другой раз — все наоборот. Ни разу мы не были друг с другом откровенны оба.
Так вот, не знаю, что меня тогда дернуло сказать:
— Послушай, насчет Цезаря, знаешь, когда умер мой отчим, мне помогало думать о том, чем он, как бы, отличался от других людей.
Октавиан молчал, но смотрел на меня внимательно. А я, нет, я знаю, что меня дернуло. Я вспомнил, с каким остервенением Октавиан отрезал голову Бруту.
— Публий Корнелий Лентул Сура, — сказал Октавиан. — Участник заговора Катилины. Я знаю. Я родился в тот год, когда это случилось.
— А, — сказал я. — А мне было двадцать лет. Забываю иногда, какой ты маленький.
— Да? Что ж, это приятно, что ты иногда об этом забываешь, Антоний.
— Так вот, о чем я там. Я думал о вещах, которые делали его особенным. И счастливым. Например, я стал ходить по сирийским проституткам.
Октавиан тихонько засмеялся.
— Ты ужасен, Антоний, — сказал он.
— Нет, серьезно. Сирийские проститутки делали его счастливым. И особенным.
— Это его исключили из сената за разврат?
— Несовместимый с действующей идеологией, — засмеялся я, и мне вдруг стало так светло. — В том, что ты чувствуешь по поводу смерти Цезаря, нет ничего неправильного.
Октавиан ничем не показал своей заинтересованности, но я знал, что он слушает внимательно.
— Когда теряешь кого-то, бывает сложно справиться с эмоциями. По поводу Цезаря я только сейчас, когда пытаюсь говорить об этом с тобой, могу быть объективным, что ли. Могу и вправду разобраться с тем, что случилось. Так вот, сейчас ты учишься жить без отца.
Отца, да, я сказал это.
— Жить без отца, — повторил я. — Но с воспоминаниями о нем. Теперь все закончилось, и тебе станет легче. Мне стало легче, когда я…
— Увидел голову Цицерона, — сказал Октавиан. — Я знаю. Честно говоря, это меня и вдохновило.
— Приятно слышать.
Мы помолчали, потом я снова заговорил:
— Как-то раз, я был тогда совсем мал, а мои братья и того меньше, мы нашли мертвую землеройку. Это была очень красивая землеройка. И очень мертвая. И мне пришлось объяснить братьям, что значит живой, и почему иногда живой становится мертвым.
— И что же ты сказал? — спросил Октавиан.
— Что жизнь может быть очень долгой или очень короткой, — ответил я. — Но это не значит, что такую короткую жизнь нельзя прожить хорошо, и что она не нужна.
— Дай мне прояснить ситуацию, Антоний: ты сравниваешь меня с мертвой землеройкой?
Я засмеялся.
Снова та же игра в одни ворота, правда? Но на этот раз отшучивался Октавиан. И оба мы понимали, что представление даем то же, разнятся лишь роли.
— Тогда мой брат Гай, он лежит в часе езды отсюда, сказал, что это все так просто. Землеройка была с мелкими глазками и рыла землю. А теперь она умерла. Я предположил, хотя и не знал об этом точно, что в жизни людей все происходит так же просто.
Октавиан тяжело вздохнул, не то скучающе, не то печально. Думаю, он и сам хотел, чтобы я не понял, как именно.
— Это очень сложные вопросы, — сказал я. — Не стоило моим братьям полагаться на меня. Теперь, когда я видел очень много смертей, и легче сказать, как при мне не умирали, чем перечислить, как умирали, я думаю, что я был прав и неправ. Это и тяжело и очень просто одновременно. Понимаешь меня?
— Да, — сказал Октавиан.
— Тем более, это сложно осознать, когда ты очень молод. Кажется несправедливым.