Октавиан прикусил губу и нахмурился.
Я сказал:
— Больше всего все боятся, что их забудут.
— Да, — сказал Октавиан. — Это совершенно резонно. Государство, искусство, да и вообще все самое важное в мире строится людьми, которые боятся, что их забудут.
— Значит, ты один из таких людей?
Октавиан пожал плечами.
— И поэтому ты, такой еще молодой, занимаешься всем вот этим? Я в твоем возрасте о политике не имел никакого представления.
— Антоний, я занимаюсь этим, потому что верю, что могу сделать мир лучше.
Октавиан снова закутался в одеяло, и мы еще некоторое время молчали. Потом он сказал:
— Когда умер мой кровный отец, сестра была старше. Она составила список вещей, которые не хочет забыть о нем. Он до сих пор хранится у нее где-то. Но не думаю, что Октавия перечитывает его. Жизнь идет.
— Да, — сказал я. — Жизнь идет. Но никто никого не забывает, и мы храним воспоминания куда как надежнее, чем на бумаге.
— Так ты думаешь, что я умру?
— Нет, — сказал я. — Я просто не знаю. Но если ты умрешь, то люди не забудут твоей доброты. Ты был очень щедр к ним и проявил достаточно милосердия.
— Я бы хотел, чтобы они запомнили меня старше и сильнее. И сделавшим больше. Сейчас не время.
— Никогда не время, — я пожал плечами. — Но для юноши ты сделал столь много, что будешь у всех на устах еще долгое время. И, кстати, я думаю, что это не страшно.
— Неправда, — сказал Октавиан. — Ты думаешь, что это страшно.
— Ладно, я думаю, что это страшно.
— Но я готов.
— Но ты готов.
Октавиан спросил, забуду ли я его. Я ответил, что не забуду и улыбнулся. Повинуясь доброму отцовскому чувству, я прикоснулся к его лбу и ощутил болезненный жар.
— Я не знал, Антоний, что ты можешь быть таким.
— Да? Значит, ты проделал плохую поисковую работу. Спроси кого угодно: Антоний очень глубокий человек.
Я знал, что делаю — любое существо, большое или маленькое, больше всего страшит одиночество. Именно его стремится существо избежать всю жизнь. И особенно страшно болеть и гадать, умрешь ли ты так, в одиночестве.
Я жалел Октавиана, но вместе с тем я жалел моего брата, рядом с которым в последний момент был лишь его убийца.
И жалел через Октавиана всех других.
Мне хотелось, чтобы он чувствовал себя хоть чуточку менее беззащитным, чтобы получил хоть искру тепла. Всякий ребенок, даже очень дурной и лицемерный, заслуживает этого.
Я сказал:
— И не грусти, дружок. У нас у всех есть свое время, может быть, твое будет длиться дольше, чем тебе сейчас кажется. В любом случае, все будет правильно. Твоя история — есть твоя история.
— Этого не отнять, — тихо сказал Октавиан.
— Не отнять, — согласился я. — А по поводу Филипп, скажи мне честно, ты жалеешь?
Октавиан нахмурился, потом ответил:
— Да, пожалуй, что я жалею. Пока Брут и Кассий были живы, все казалось намного более простым.
— Ну, — сказал я. — И об этом не стоит грустить, что-то подходит к концу, а что-то спешит начаться.
Октавиан едва заметно улыбнулся.
— Да ты философ, — сказал он.
— Ну, немножко.
Тут в шатер заглянул Агриппа.
— Цезарь, — начал он, а потом увидел меня. — Я прерываю какой-то важный разговор?
— Не, — сказал я. — Я просто присел тут на уши твоему дружочку. Житуху, так сказать, обсудить.
Октавиан с трудом приподнялся и сказал:
— Да. Мы уже поговорили. Это был полезный для меня разговор.
Агриппа прокашлялся, потом сказал:
— Мы возобновили поисковые работы. Обнаружены тела людей, о чьей судьбе ты хотел знать, Цезарь.
— О, — сказал я. — Интересненько. Мелкий Катон, сын Катона Младшего среди них?
Вот так вот я поговорил с больным Октавианом. Забавно, что мы оба помним это. Я думаю, что помним. Но теперь это будто бы в другой жизни.
Я не верю, что мог проявлять к нему какое бы то ни было сочувствие. Он, впрочем, тоже вряд ли в это верит.
Так или иначе, здоровье Октавиана оставалось весьма и весьма слабым. И он, и я, мы оба, были уверены, что Октавиан не переживет путешествие в Рим. Но он предпринял его.
— Если мне суждено умереть, — сказал он вечером. — Я хочу умереть на родной земле.
— Ты умрешь в дороге, — сказал я уже безжалостно, морок сочувствия с меня сошел.
— В таком случае, я умру, пытаясь добраться до дома. Кроме того, боги Рима благоволят желающим добраться домой. Думаю, у них будет резон помочь мне.
— Может быть, — сказал я. — В таком случае, если ты не против, я останусь здесь и займусь делами, а ты, по возможности, поправь свое здоровье как можно скорее.