Так я смог перейти к истории, которую детям полезно знать. Молодец, Марк Антоний, воспитатель будущих поколений.
Меня даже приглашали участвовать в их суде. Странное очень предприятие, скажу я тебе. Но понимаю, почему Филоклеону из "Ос" это все дело так нравилось — затягивает.
Конечно, я старался судить так, чтобы меня потом поминали добрым словом, как человека разумного и справедливого. Это здорово развлекает, Луций, и закаляет мозги.
А по вечерам мы с Антиллом гуляли по Афинам, заглядывая к бойким лавочникам и выбирая подарки для Фульвии и детей.
Как-то раз мы припозднились. Антилл никак не хотел спать, и я его понимал. В детстве любая активность в темное время суток казалась мне чудом и приключением, удивляла и радовала. Кроме того, Антилла завораживали огни ночного города, запах вина и рыбы, громкие голоса.
Все то, что было мне привычно, казалось ему крайне интересным. В этом и состоит, как по мне, чудо, которому учат нас дети — в способности взглянуть на мир по-новому и увидеть нечто особенное там, где мы разучились его видеть.
Так вот, я потворствовал радостному ощущению Антилла и делал вид, что не замечаю, который час. Над нами было красивое, черное (в Греции оно совершеннейшего оттенка) небо, и тут вдруг далеко-далеко мы увидели салют.
Я поднял Антилла на руки, и он весь вытянулся, чтобы посмотреть, как зеленые и красные брызги разливаются по небу.
— Цветные звезды! — крикнул Антилл. — Папа, смотри, цветные звезды!
— Да, — сказал я. — Это у них праздник опять, сынок! Что за люди, что ни день, то какой-нибудь праздник. Но меня все устраивает.
И тут до меня дошло, что Антилл еще никогда не видел салют. Его запускали с Акрополя, и я знал, что как бы мы туда ни спешили, все равно не успеем. Так что я остался стоять. Народ все тек мимо нас, и Антилл на моих руках заходился радостными возгласами. На руке у него сверкал пластиковый фосфоресцирующий браслет, который я купил ему в одной из лавок. Такая трубка с жидкостью внутри. Мы ее погнули, и она засветилась, так забавно. Браслет Антиллу очень нравился, хотя он был куда дешевле всех подарков, которые я делал ему обычно. Браслет этот сверкал в темноте ярким, жутким зеленым светом. Когда он лопнул, и жидкость вытекла Антиллу прямо на руки, я страшно перепугался. Побежал к доктору, спрашивать, не вредно ли это для ребенка. Оказалось, там, внутри, что-то такое безобидное. А я думал, безобидные вещи так не светятся.
Да, так вот, все сияло — салют на небе, браслет на Антилле. Когда салют закончился, мы пошли купить мороженого.
— Какое хочешь? — спросил я.
— Фруктовое разное! — сказал Антилл. Я улыбнулся лавочнице.
— Ты уж сделай фруктовое разное ему. А мне послаще, не знаю, что тут самое сладкое.
— Карамельное, наверное, — улыбнулась она.
— Ну тогда карамельное.
И мы пошли посидеть к морю. Дул весьма прохладный ветер, и я закутал Антилла в свой плащ.
— Только маме не говори, — сказал я. — Про мороженое, что мы его ели, когда так холодно.
— Не скажу, — заверил меня Антилл. Я подмигнул ему, а потом надкусил вафельный рожок снизу и принялся вытягивать мороженое.
— Гляди! — сказал я. — Как папа может!
Антилл попытался сделать то же самое, но обляпался и отморозил себе зуб.
— Эх ты, — сказал я, вытирая воротник его туники и собственный плащ, которым Антилла обернул. — Тебе еще учиться и учиться. На, подержи мое мороженое! Нет, не ешь! Ладно, ешь.
Антилл засмеялся, а потом вдруг замолчал, глядя куда-то вдаль, на бушующее море.
— Там корабли? — спросил он. А я подумал, как же легко дети переключаются с мысли на мысль.
— Да, — сказал я. — Точно, там корабли. Далеко. А вон маяк. Он светит кораблям, чтобы они не разбились о камни и благополучно добрались домой или в гости.
Антилл вздохнул.
— Чего грустишь? — спросил я.
— За корабли, — сказал Антилл, но мысль свою пояснять отказался. Дети — сложные натуры. Куда сложнее, чем мы привыкли думать.
— А знаешь, что мы сейчас делаем? — спросил я, чтобы его подбодрить.
— Сидим у моря, — сказал Антилл. — А ты не замерз, папа?
— Я никогда не мерзну, — сказал я. — Я же великолепный Марк Антоний. Ты тоже великолепный Марк Антоний, не забывай об этом. И все-таки, родной, что мы сейчас делаем?
Антилл сказал:
— Разговариваем.
— А еще?
— Мы ели мороженое, но больше не едим.
Я улыбнулся ему и поцеловал в макушку.
— Мы делаем воспоминания, — сказал я. — Твои воспоминания, мои. Когда-нибудь ты станешь взрослым, а я — старым. И мы будем вспоминать, как мы здесь сидели. И соленый ветер. И корабли, и маяки. И мороженое.