— И то, что я испачкался?
— Да, — сказал я. — Но это будет не так позорно, как сейчас, обещаю тебе. Мы с тобой создаем твою жизнь. Жизнь состоит из воспоминаний, хороших и плохих.
— Как будто ты кладешь их в сундук, — сказал Антилл задумчиво. А я подумал: до чего же он похож и на меня, и на Фульвию. Смешной ребенок, у него глаза Фульвии, но мои кудри, и мой нос. Теперь это было видно сильнее, чем когда бы то ни было.
Я сказал:
— Сейчас тебе кажется, что это очень приятный вечер. Ты положишь его в свой сундук и достанешь через много лет. И тогда увидишь в нем то, чего не видишь сейчас.
— Что?
Я пожал плечами.
— Не знаю. Пока никто не знает. Может, ты подумаешь, что я плохой отец.
— Ты лучший папа в мире!
— Потому что я отдал тебе мороженое?
— Потому что ты отдал мне мороженое, — согласился Антилл. Я потрепал его по волосам и взглянул на черное афинское небо, столь прекрасное, что не передать словами.
Я сказал:
— Папа тебя любит. Ты должен это знать. Просто обожает. И твоих братьев и сестер. И даже Антонию.
— Антонию? — спросил Антилл.
— Ну, твоя единокровная сестра. Ты ее и не помнишь, наверное. Она живет с ее мамой. Ее я тоже люблю.
— Понятно, — сказал Антилл легко.
Я подумал: однажды он вспомнит этот разговор и поймет, что я не во всем был неправ.
Но теперь выходит так, что Антилл умрет молодым. Я не смею надеяться, что Октавиан пощадит его. Помимо высоких чувств, грусти и горечи, эта мысль вызывает у меня еще досаду.
Глупо, да? Но вот так. Для кого же мы сидели тогда у моря, если не для него, не для его будущего, не для того, чтобы он вырос и стал счастливым, наполненным этой памятью?
Что будет, если эти воспоминания просто исчезнут со смертью нас обоих? Я хотел, чтобы его жизнь тянулась дальше, в вечность, как хочет и любой родитель.
Знаешь, что думает об этом моя детка? У нее есть свои переживания по поводу Цезариона. Селена, Гелиос и Филадельф все-таки совсем еще малыши, у них есть шанс выжить, но Антилл и Цезарион — да, вернее, нет, и мы должны быть к этому готовы.
Так что моя детка? Что она говорит? Как защищается от смерти, которой сама так боится?
— Что же мы тут поделаем? Мы люди, мы рождаемся, и мы умираем, такова природа и всех вещей, не только людей. Свой срок есть у растений, животных и даже у камней.
А мне тяжело все равно. И ей, наверное, тоже все равно тяжело. Да нет, точно ей тяжело. Вот что я тебе расскажу, Луций — со своей смертью смириться легче, чем со смертью сына, пусть даже и лишь предполагаемой.
Своя смерть ближе, роднее, а смерть Антилла кажется мне ошибкой в мироздании. Чем-то, чего на самом деле не должно быть.
И плевать ведь на то, что у всего и у всех свой срок.
Но, что касается того малыша Антилла, маленького и любопытного мальчонки. У него ведь было даже свое политическое чутье, ну, какое-то. И очень уверенный подход.
Как-то, уже в Риме, я принимал у себя сына Антипатра, с которым мы вместе воевали в Египте. Этот сын его, Ирод, был чудо как похож на папку. Впрочем, может это из-за длинной черной бороды. Чем бородатей человек, тем больше он походит на других бородатых.
Так вот, этот молодой сынок Антипатра, Ирод, отличался той же обходительностью, тем же зубодробительным спокойствием. Он разговаривал очень размеренно, речь его текла, будто ленивая река в низине.
Ирод просил меня одобрить его власть в Иудее. В память о его отце я, недолго думая, согласился. Тем более, как я слышал, Антипатр сделал жизнь евреев весьма сносной.
Мы с Иродом провели что-то вроде двух или трех дней вместе, и все время разговаривали, главным образом, о политике и об искусстве. Странное дело, обычно, когда общаешься с кем-то так интенсивно, речь все-таки заходит о чем-то личном. Об убеждениях, к примеру, или о женщинах, или о семье. Да о чем угодно сверх стандартного пакета обсуждений для единственной трехчасовой посиделки.
Ирод, однако, был не из тех людей, о которых ты даже по прошествии нескольких суток что-либо узнаешь.
Впрочем, политическая линия, которую он предлагал (сдерживание еврейских националистических настроений, в первую очередь), мне была вполне близка, и я отпустил его, заверив, что Рим поддержит такое мудрое назначение и такого лояльного царя, а чуть позже, выполняя свое обещание, представил этого парня сенату, который единодушно поддержал такую одобренную мною кандидатуру. Да, сенат тогда был уже не тот. Скучновато стало без Цицерона.
Тем же вечером Антилл, все это время игравший с детьми Ирода, еврейчиками (или идумеятами, уже не знаю) разной степени крошечности, сказал мне: