— Этот дядька плохой.
— Да ладно? — сказал я.
— Он злой, — сказал Антилл.
— С чего ты взял, малыш?
Антилл пожал плечами.
— Злые глаза, — сказал он.
— Да просто еврейские. Тебе непривычны такие глаза.
Антилл покачал головой.
— Просто понятно про него, — сказал он упрямо.
Я хмыкнул.
— Ничего-то ты не знаешь. У него отличный отец, просто замечательный мужик. Я с ним вместе воевал в Египте. Очень смелый и отважный.
— А он — не такой.
Зато этот мужик, Ирод, он любит клепать зданьица. Отгрохал мне в этом их священном, великом и все такое, городе дворец, представь себе. Сейчас-то он уже вылизывает пятки Октавиану. Впрочем, пусть отгрохает ему еще один дворец — все работа для этих беспокойных евреев.
Вот такая история. Вот такой у меня умный ребенок.
Ну да ладно, все время я про этого своего ребенка сегодня. Волнуюсь, что с ним будет, и не могу отстраниться. Он хороший мальчик. Мозговитее меня. Куда как.
Интересно, в кого это? Ни я, ни Фульвия особенным приматом разума над эмоциями не отличались никогда. Впрочем, я, хоть и дурак, но хитрюга, а Фульвия, хоть и дурочка, но цели ставить умеет и достигать их, кроме того, может отлично.
Нет, лучше я и снова я. Что я в то время? Я был счастлив.
Большое путешествие, любовь народа, все новое и другое, и, наконец, никакого щенули, чтобы выводить меня из себя.
Хотелось бы, чтобы это мое счастье продолжалось вечно.
Во всяком случае, ну, еще чуть-чуть. Впрочем, милый друг, сейчас я понимаю, что почти все периоды моей жизни могу в том или ином смысле назвать счастливыми. Не без исключений, но да.
Просто Афины — другое счастье, чем Египет, и уж точно другое, чем Рим. Но было так много хорошего. Моя коробка с воспоминаниями полна.
Вот, ведь есть еще Поликсена. Очаровательное создание. Мне казалось, они с Эротом друг в друга влюблены, впрочем, уверен я не был. Мы с ней проводили жаркие ночи, но ни она, ни я не испытывали настоящей страсти друг к другу.
Все это выходило как-то механически, без должных чувств, и отдаться процессу было сложно.
Я слишком хорошо знал Поликсену, она нянчила моего сына и была мне скорее, как бы это сказать, подругой. Да, Поликсена — веселая, яркая деваха. Молодая, но с умом прожженной жизнью женщины, как это часто бывает со шлюхами.
После секса мы с ней частенько лежали и болтали. Нам было хорошо и спокойно, но слишком спокойно.
Как-то раз она сказала:
— Антоний, тебе все это еще не надоело?
— В смысле? — спросил я.
— Ты так чинно себя ведешь здесь. Но это же спектакль. Разве не хочется тебе сделать что-нибудь этакое?
Я пожал плечами.
— Не знаю, — сказал я. — Такое ощущение, что у меня в жизни некоторое затишье. Вот начну войну с Парфией, верну орлов Красса, тогда-то люди полюбят меня.
— Они и сейчас тебя любят, — сказала Поликсена.
— Ну да. Но я отдыхаю. Не знаю, теперь мне кажется, что я жутко устал. Даже удивительно, как я умудрился так устать за эту маленькую войну.
Поликсена положила голову мне на плечо, совершенно по-дружески.
— И у тебя нет никаких идей?
— А ты что, шпионка Октавиана?
Поликсена засмеялась.
— Глупости какие. Но я знала тебя не таким. Неужели власть меняет людей в лучшую сторону?
Я пожал плечами.
— Обычно бывает наоборот. Тем более, со мной. А тут вдруг я такой спокойный.
Поликсена сказала, что мне, должно быть, скучно.
А я вдруг понял, что просто не знаю, правда не знаю, куда двигаться. Все странно и непонятно, теперь, без Брута и Кассия, неясно, куда мы направляемся.
С тех пор стали меня подгрызать какие-то сомнения в выбранном пути. Оказалось, я слабо представляю себе, кто я такой без Цезаря и без мыслей о нем, в новом мире, где эта история закончилась.
Кто я такой в новой истории? Чего я добиваюсь? Чего хочу?
У меня наступил, если можно так сказать, кризис идентичности.
От этого я затосковал. И вот меня уже несколько перестали радовать все приличные афинские развлечения. Пифодор спросил меня как-то, заметив мое состояние, все ли в порядке.
— Да, — сказал я уныло. — Все в порядке.
— Антоний, в последние дни тебя мало что радует. Может, ты хочешь отправиться дальше?
— Да, — ответил я так же уныло. — Должно быть, хочу отправиться дальше.
Далеко-далеко.
Помню, мы тогда сидели в театре. Представление еще не началось, и все галдели. Мне пришлось кричать Пифодору на ухо.
— У тебя когда-нибудь бывало такое, чтобы ты терял себя после какого-то значимого события?