Пифодор нахмурил красиво очерченные брови.
— Пожалуй, нет, — сказал он.
Одно из двух, либо греки в целом устроены проще, либо Пифодора интересовали, в основном, деньги. А с таким смыслом жизни, простым и ясным, сложно прогореть.
Пифодор сказал:
— Я подумаю над твоей проблемой.
Вот человек, а? Хорошо я пристроил свою дочку.
После представления (ставили "Лисистрату") мы с Пифодором еще долго покатывались со смеху, и всю дорогу домой я смеялся и не мог остановиться. Мой экстатический смех, а так же посещение театра, все это навело Пифодора на одну мысль.
Он сказал мне:
— Тебе, Антоний, следует обратиться к Дионису, тем более, что ты посвящен в его мистерии. Дионис дает вдохновение. А ведь тебе нужно, как я понял, вдохновение.
— Да! — сказал я. — Точно! Это именно то слово! Мне нужно вдохновение!
Впрочем, по поводу Диониса у меня был некоторый скепсис. Во всяком случае, во время мистерий ничего такого особенного я не почувствовал (не грех ведь сказать это, правда?).
Однако, я сделал все, как мне сказал Пифодор. Не скажу, что конкретно, скажу лишь, что некоторым образом это напоминало старые добрые Луперкалии, хоть ассоциация и не прямая.
Сначала мне казалось, что бог не принял мою молитву. Во всяком случае, на рассвете я вернулся просто чудовищно усталый, рухнул в нашу с Поликсеной постель и немедленно уснул.
Проспал я вплоть до следующей ночи. Когда я проснулся, Поликсена уже дремала рядом. Все во мне звенело, будто внутри меня была натянута струна, и от всякого движения звон в голове становился сильнее. Никогда прежде я не чувствовал себя столь странно. Я ощущал болезненное возбуждение, спазмами отдававшееся внутри, и еще голод, дикий голод. Спросонья, не понимая еще ничего, я вцепился зубами себе в руку, почти не почувствовав боли, я прокусил кожу, и в рот хлынула горячая кровь.
Я застонал, от желания и от радости. Ощущение крови во рту было неизъяснимо приятным. Я хотел вгрызться в себя и сильнее, хотел откусить от себя кусок, это правда, казалось, голод мой впервые утоляется по-настоящему. С трудом прекратив лакать свою кровь, я навалился на Поликсену. Что за чудную ночь мы провели, и как она стонала. Это вдвойне удивительно, учитывая, что мы никогда прежде не испытывали друг к другу никакой страсти, кроме чисто технической. Она кричала подо мной так искренне, как, может, никогда и ни под кем, и плакала, и лезла целоваться, что тоже было ей вовсе не свойственно, лезла целоваться так отчаянно, так же отчаянно, как сжимала меня внутри.
Когда мы закончили, она долго лежала, раскинув руки, удивленная и даже испуганная. Пот блестел на ее светлой коже драгоценными капельками, я слизывал их, они были солеными, как кровь, и такими приятными. Я не вполне осознавал, что происходит, чувствовал себя подхваченным большой волной, неведомо куда направлявшейся. Рука моя все еще кровила, я поднял ее над своей головой, и капли крови упали мне на макушку: одна, вторая. Так же помазал я и Поликсену, к которой был прежде совершенно равнодушен, и которую в тот момент любил столь сильно.
— Ты блядский Дионис, — выдохнула Поликсена, не то в ужасе, не то в восторге. Я поцеловал ее или, скорее, укусил, а потом встал и, голый, подошел к зеркалу. В голове толком не было никаких мыслей. Я рассматривал свое тело, вдыхал и выдыхал, вдыхал и выдыхал. Потом, совершенно счастливый, пустой, но наполненный, я потянулся к ближайшему сундуку, открыл его и достал оттуда бычьи рога.
Я приставил их к голове и улыбнулся себе самому, а, может, и кому-то еще.
— Я блядский Дионис, — сказал я.
Как это говорят?
"Я Диониса зову, оглашенного криками «эйа»!
Перворожденный и триждырожденный, двусущий владыка,
Неизреченный, неистовый, тайный, двухвидный, двурогий,
В пышном плюще, быколикий, «эвой» восклицающий, бурный,
Мяса вкуситель кровавого, чистый, трехлетний, увитый
Лозами, полными гроздьев, — тебя Ферсефоны с Зевесом
Неизреченное ложе, о бог Евбулей, породило
Вместе с пестуньями, что опоясаны дивно, внемли же
Гласу молитвы моей и повей, беспорочный и сладкий,
Ты, о блаженный, ко мне благосклонное сердце имея!"
И неистовый, и мяса вкуситель кровавого, и бурный. И даже двухрогий. Разве только что не трехлетний.
Мне было ясно, чего я хочу от мира, а, главное, от себя самого, и куда я двинусь дальше.
Я облизнулся, глядя на бычьи рога, приставленные к моей голове. Поликсена за моей спиной истерично засмеялась.
Вот, все, теперь спокойной ночи. Столь бурное чувство — я хочу и не хочу его вспоминать.