Я взмок и возбудился, член стоял колом, но мне не было неловко, вовсе нет, наоборот, то был символ плодородной силы и радости, которую она может дарить.
О, прекрасный въезд в Эфес, о сколько любви я испытал тогда, люди выкрикивали мое имя, женщины плакали, мужчины пытались дотронуться до меня, чтобы стать мне подобными, победоносными, сильными и прекрасными.
Каким живым я чувствовал себя, сколь многое я испытал тогда.
Как просто быть счастливым, правда? Я чувствовал тот самый экстаз, что обещали мне во время мистерии. Однако он настиг меня не там, а здесь, не как таинство, а как нечто явное, ясное, прилюдное.
Никакой тайны. Только любовь, столь много любви, что разрывается сердце.
— Податель Радости! — кричали они.
— Милосердный!
Да, после въезда в Эфес, закончившегося только когда небо посерело, и сумерки охватили буйство красок, созданное мной, я остался совершенно обессиленным.
В доме, который предоставил мне Эфес, я лежал на прохладных простынях, раскинув руки, и не мог пошевелиться. Кондиционер гонял по комнате холодный воздух и тихонько гудел. От меня пахло потом и благовониями, причудливый, роскошный, очень восточный запах.
О боги, подумал я, это свершилось.
Этот великолепный Марк Антоний, он же — Новый Дионис.
Мне вдруг вспомнился тот, кто живет в пещере, и с кем я встречался во время Луперкалий. О, мой бог неутолимой жажды, мой бог всепобеждающей жизни.
В теле я чувствовал сладкую, тягучую боль, какая бывает после сильных физических нагрузок. Впрочем, странное дело, не то чтобы проезд в колеснице был столь тяжек. У такой боли другая природа — божественная природа.
Я закрыл глаза и задремал, слушая гудение кондиционера.
Мне приснилась Фульвия. Она сидела на мне, оседлав мои бедра, и шептала мне на ухо:
— Теперь все будет по-другому, Антоний, все изменится, теперь скорость такая, что уже ничего нельзя ни остановить, ни изменить.
Я поцеловал ее, сгорая от желания, но вдруг понял, что мои губы не знают этого ощущения — я целовал другую женщину, ту, с которой у меня ничего не было прежде.
Проснулся я в радостном, каком-то нетерпеливом настроении. В тот вечер я сильно напился, причем совсем один, без всех, даже без Поликсены, в компании лишь раба-виночерпия, который держался от меня на приличном расстоянии — уж больно странно я пил, наливаясь вином безо всякой паузы, снова и снова.
А после той странной ночи, одинокой и бездумной, ночи после не менее странного сна, все пошло так, как прежде.
Разумеется, мне приходилось решать множество проблем, в основном финансовых, и я занимался ими, не скрою, без особенного желания.
Мир, украшенный роскошным Востоком, снова преобразился, и я почувствовал невиданную свободу заниматься тем, чем я хочу.
О, сколь прекрасно мне жилось там, когда каждый день цари и царицы являлись ко мне с подарками, которые, в конце концов, перестали впечатлять меня, сколь золотыми бы ни были. Цари склоняли передо мною головы в коронах.
Передо мною, великолепным Марком Антонием, разумеется, были раскрыты все двери мира, роскошнейшие дворцы ждали моего визита, царицы охотно раздвигали передо мной золотистые или бледные, натертые благовонными маслами ножки. Меня считали непобедимым, я был самой властью, я мог отбирать и даровать царства.
Восток кружит голову предельным могуществом. Сколь бы ни был победоносен я в Риме, только Восток вознес меня в небеса.
О, прислуживающие мне цари, о лежащие в моей постели царицы. В римлянине сильно желание, и так будет всегда, унизить любого, кто облечен царской властью. Избавившись от своего царя, мы обратили свою ненависть на иных царей. И мне так нравилось, что я владею их жизнями, будто маленьких птичек держу их в своей большой руке.
Я окружил себя изощреннейшими восточными льстецами, ловкачами и шлюхами, которые сопровождали меня в попойках.
Душная сладость благовоний, вязкость тамошнего вина — все было мне так приятно, и все вокруг развлекали меня круглые сутки.
А какие оргии я устраивал, может, не столь впечатляющие, как иные восточные деспоты, но милые моему сердцу и отвечающие моему представлению о себе, как о Новом Дионисе.
Я люблю оргии, не столько потому, что они дают какую-то непревзойденную любовь — такого нет, женщина, по моему мнению, должна принадлежать лишь одному мужчине, и тогда он может заняться ей хорошенько. Нет, дело не в качестве любви и не в обилии женщин, дело в тепле человеческих тел.
Жар этот вселял в меня почему-то не столько возбуждение, сколько чувство невинной радости и даже безопасности.