С другой стороны, конечно, не стоит недооценивать это чувство, когда сразу три или четыре девочки вылизывают тебя, стеная от неуемного желания. Это круто. Правда круто. И очень сладко.
Но слаще всего ощущение, которое поглощает тебя — общности, единства, и вместе с тем — абсолютной свободы, потери себя.
Я люблю терять себя и люблю себя находить.
В общем, все было прекрасно, честное слово, иначе и не скажешь. Я любил себя, и любил мир вокруг, а наслаждения, что дарил мне Восток, можно описать так: изысканные яства, изысканные вина, изысканные женщины, скользкие от масла и нежные, как ручные змеи.
Но в то же время кое в чем мне не было покоя.
Мне снилась какая-то неведомая мне женщина, тоску по которой не утолял никто. Ни одна, пусть самая прекрасная, царица не могла дать мне того, что эта женщина давала только во сне.
Я целовал ее, и она пахла сладко и терпко, и она гладила меня ласковыми руками, и елозила по мне со страстью, и дышала часто.
Мы никогда не доводили того, что начинали, до самого конца, нет.
Наоборот, она исчезала, стоило мне прижаться к ней сильнее, будто морок, будто туман.
Она звала меня по имени, но своего имени не вызывала. И я не мог узнать ее, хоть она и казалась смутно знакомой.
Я чувствовал себя очарованным, но в то же время растерянным. Во сне я метался по влажным простыням, не мог успокоиться, я искал ее и не находил, был разъярен, словно бык. В своем неистовстве я, как рассказывает Поликсена, даже кричал во сне.
Впрочем, сон мой всегда был короткий, пьяный, нервный. Не помню, чтобы я спал тогда больше трех часов к ряду. И хотя я был одержим негой и ленью, в сон она переходила редко. Я возлежал, вкушая впечатления дня, и позже они так переполняли меня, что я не мог закрыть глаза.
Да, мои глаза были напоены всем видимым.
Люди, что окружали меня и вели мои дела, казались мне совершенными. Я верил им безоговорочно. Все вокруг было таким ярким и сверкающем, а я купался в такой любви, что меня просто не могли обмануть. Во всяком случае, я так думал.
Кроме того, я плохо контролировал свои деньги. Иные просаживал быстро, не столько на себя, сколько на щедрые подарки любимицам и друзьям, иные, наоборот, не слишком легально получал, конфисковав у кого-нибудь что-нибудь по надуманному поводу.
Деньги легко уходили и легко приходили, этот круговорот казался абсолютно бесконечным. Восток был столь невероятно щедр ко мне, что я забыл и думать о том, что деньги имеют свойство исчезать, что это некоторый конечный ресурс.
Я плохо контролировал происходящее, уверенный, что могу взять столько, сколько нужно в любой момент.
Так что, когда, наконец, я решил посчитать, что у нас там выходит, и Эрот сказал мне:
— Недостача.
Я не поверил. Да, тогда я не поверил. Ну как так-то?
Я сказал:
— В смысле, то есть как? Я не понял.
— Недостача, господин, — повторил Эрот. — У нас должно быть как минимум вполовину больше денег, если исходить из изначальных расчетов.
Он и расчеты привел, не буду тебя ими утруждать.
— Так, — сказал я. — А куда же делись деньги?
Эрот красноречиво обвел взглядом роскошнейший зал, обильно позолоченный и пропахший дорогими благовониями.
Я сказал:
— Ладно, это я понял. Но ведь не мог я просадить столько!
Эрот сказал:
— Остальное украли.
— Кто?
— Все.
— Как все?
— Вероятно, все.
Мы помолчали. Я прижал руки к голове, протянул:
— Бля-я-я.
Маленький Клодий Пульхр в моей голове добавил:
— Сука, бля.
— Да, — сказал Эрот. — Ситуация плачевная.
— Какой кошмар, Эрот, — сказал я. — Ебни мне по морде, а то я не протрезвею.
— Да, господин, — сказал Эрот и сделал то, о чем я его просил. Щека горела, но трезвее я себя не почувствовал.
— Маловато, — сказал я.
— Денег или ударов, господин?
И тогда я завыл:
— И того и того! Какой я плохой! Какой бездарный!
— Вина, господин?
— Разбавленного, — сказал я. — И ты, вольноотпущенник, прекрати называть меня господином.
Голова у меня страшно заболела, я почувствовал, как настойчиво пульсирует в висках кровь.
— Да как вообще, а? Как это могло произойти?
На лице Эрота не дрогнул ни один мускул, он совершенно спокойно ответил мне:
— Ты слишком доверяешь людям, господин. Им должно быть стыдно, что они пользуются твоим доверием.
— Ладно, — сказал я. — Поздно уже горевать, пролитое вино в амфору не засунешь. Ну, ничего. Мы еще раз соберем с них дань, второй раз, снова, вот и все.
Эрот вскинул брови, совершенно по-патрициански, если хочешь знать.