— Да, господин? — спросил он.
— Да, — сказал я. — Именно так. Они и не заметят. Тут все так богато живут, чего бы им и еще разок не заплатить? Роскошные цари в золоте, пусть раскошелятся слегонца, с них не убудет. Снимут свое золотишко и мне сдадут.
Эрот вздохнул.
— Если ты позволишь мне, господин, это не лучшая идея.
— А у тебя есть идея получше?
— Да, есть, — сказал Эрот, но я не стал его слушать. Мне казалось, что проще всего будет просто взять с местных еще денег и не разбираться, куда утекла предыдущая партия. Я, в конце концов, не великого ума сыщик, чтобы все вот это выяснить.
Однако, как ты понимаешь, идея была тупая. Сейчас, вот, я ее просто написал, и она уже кажется мне невероятно глупой, и мне стыдно, что такое пришло Марку Антонию в голову. Однако, если уж мы с тобой решили говорить начистоту, то никуда я не дену все моменты, когда вел себя глупо, неосмотрительно или дико.
В любом случае, с этой моей идеей ничего не вышло. Один умник ловко поставил меня на место.
— Если ты можешь взыскать подать дважды в течение одного года, ты, верно, можешь сотворить нам и два лета, и две осени!
Таким образом мужик меня пристыдил. Чтобы закрепить эффект, он добавил что-то о том, чтобы я взыскивал утраченные деньги с тех, кто взял, а ему, мол, ничего не известно об этом.
— Если же, — сказал он. — Получив деньги, ты уже издержал их, мы погибли!
Ух. Да? Прямо ух.
Умник-то и не знал, что с одной стороны я деньги издержал, а с другой стороны еще и недополучил. Так что, мы одновременно и погибли и нет. Воцарилась некоторая неопределенность.
В любом случае, я внял умнику и решил не взыскивать дань дважды, тем более, что Поликсена мне на все лады твердила о простых людях, на которых падет это тяжкое бремя.
— Если ты думаешь, — говорила она. — Что цари передадут тебе то золото, что они носят, ты ошибаешься. Они ограбят простых людей, своих подданных, вот и все. Ни один царь не расстанется со своей золотой короной, пока его подданный еще может что-то ему отдать.
— Да, — сказал я. — Поэтому у нас в Риме не любят царей.
— Так не уподобляйся им! — сказала Поликсена.
Вот, еще одна умница. Что за люди меня окружают?
Это и предстояло выяснить. На всех своих чиновников я обрушил свой гнев, и был он совершенно монструозен. Великий гнев, скажу я тебе. Я отбирал, я казнил, я ярился и не мог успокоиться, и ничто не умиротворяло меня, даже то, что большую часть денег мне удалось вернуть с помощью изъятий и всего такого прочего.
Большую часть денег, да, но не все деньги. Кое-что исчезло в никуда. Рискну предположить, что сам я их и промотал, но тогда-то я, конечно, был настроен мистически. Я бы признал, что Меркурий порылся у меня в кармане скорее, чем собственную вину.
В любом случае, днем я устраивал кровавую баню моим ворам и лжецам, а ночью был так же неистов, теряя мою женщину из сна.
Тут я посмотрел в сторону Египта. Богатого, процветающего, Египта, который вполне мог поправить мое финансовое положение, как уже сделал это когда-то. Разве что, мои аппетиты с тех пор изрядно увеличились.
Кроме того, тамошняя царица дала мне прекрасный повод, она некоторым образом сотрудничала с Брутом и Кассием, во всяком случае, помогала им финансово. Очень неблагодарный ход со стороны женщины, у которой имеется от Цезаря сын, правда?
В любом случае, я разозлился на эту египетскую суку, отчасти из-за того, что у меня у самого были проблемы, отчасти из-за ее коварства, из-за того, как легко она перекинулась на другую сторону, забыв Цезаря.
И я немедленно написал ей крайне разъяренное письмо, в котором вызвал царицу Египта в Киликию для, так сказать, серьезного разговора. В ходе этого разговора я надеялся стрясти с Египта очень много денег.
И хотя слава сердцеедки следовала за моей деткой по пятам, я был абсолютно уверен в том, что не воспылаю к ней страстью даже при всей моей влюбчивости. Выморочные интеллектуалки не в моем вкусе. Девочка-сухарик, так я называл ее за глаза, когда она крутила роман с Цезарем.
Кроме того, я уже видел ее раньше, и она не произвела на меня должного впечатления.
В любом случае, письмо было резкое. Я и до этого слал моей детке приглашения, ровно такие же, как и всем другим царям и царицам. Она всегда игнорировала их, вежливо, но уверенно.
И только теперь, когда я разозлился, моя детка ответила:
"Если того пожелает повелитель Рима, царица Египта прибудет."
Не больше и не меньше. На листе папируса, пахнущем сладко и горько египетскими маслами, я обнаружил отпечаток маленького пальчика, масляный, пахнущий экзотическими цветами. Я долго изучал причудливые линии в этом отпечатке, валяясь на кровати.