— Есть два главных светила, — говорил я, — Солнце и Луна, есть три правителя Рима и есть четыре времени года. И то, и другое и третье обещает вам стабильность и процветание. Я уполномочен принести вам весть о мире и покое, которые, безусловно, распространятся и на ваш чудный древний город, которому Рим желает лишь процветания, поскольку процветание Тарса означает и процветание науки и искусства. Сложно найти город, столь изобилующий великими людьми и великими достижениями, и я рад выступать здесь, перед вами, и рад занимать это место, безусловно, принадлежавшее куда лучшим ораторам, чем я.
Тут народ стал потихоньку рассеиваться. Сначала я этого просто не заметил и продолжал вещать, как ни в чем не бывало. Когда я снова оглядел площадь, народу на ней изрядно поубавилось.
— Что это с ними? — шепнул я Эроту. Он сказал:
— Постараюсь выяснить, господин.
Я снова вернулся к своей речи, тут-то я и ввернул про покровительственные объятия Рима, а когда вывернул к чему-то более традиционному, народу вокруг уже совсем не было.
— Что? — крикнул я. — Не очень вам объятия Рима? Удушающие скорее, да?
Вокруг меня осталась лишь моя традиционная свита, состоящая из чиновников и охранников. Судя по их лицам, они также решительно ничего не понимали.
— Ладно, — сказал я. — Ясно. Не очень ясно, но ясно.
Тут снова появился Эрот.
— Господин! — крикнул он. — Народ говорит, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии!
— Чего? — спросил я. — Чего за бред, Дионис вот, тут стоит!
— Да, господин, а Афродита шествует. Хотя я бы сказал, что плывет.
Я покачал головой, от жары у меня вспухли мозги.
— Ничего не понимаю!
— Царица Египта, господин, устроила целое представление из своего появления. Она плывет вверх по Кидну на прекрасной ладье, народ собрался у берега и наблюдает. Говорят, она столь удивительна и прекрасна, что не стоит и сомневаться в том, что она богиня.
Лично я терпеть не мог, когда кто-нибудь отнимает у меня внимание. Тут я заревновал еще и потому, что я вошел в Эфес, как бог, а тут какая-то шмара вдруг вплывает в Тарс, как богиня — что за дичь? Это моя идея, а она ее сплагиатила! И я, как назло, был без своих божественных атрибутов. Да даже не пьяный!
— Так, — сказал я. — Вот сука! Ладно, сейчас я ей задам. И по поводу Брута и Кассия и по поводу всей это показухи!
Еще мы не подошли к берегу, и даже не увидели его, как вокруг меня поплыли чудные запахи благовоний. То ли из-за диковинных ингредиентов, то ли из-за диковинного их сочетания запахи эти я не узнавал. Нигде еще не испытывал я подобной сладости и подобного блаженства, лишь вдыхая воздух.
Казалось, сладость проникает в горло и двигается дальше, в желудок, словно бы я вкушал этот невероятный запах. Рот наполнился слюной, сердце забилось чаще. Как это возможно? Словно и правда напоено все дыханием Венеры.
— И какая нахер Афродита, — бормотал я, однако все усиливавшийся запах благовоний постепенно умиротворял меня.
Вскоре добавились звуки свирелей, флейт и кифар, столь же сладостные, сколь и ароматы благовоний, и столь же гармонично вплетающиеся друг в друга. Я почувствовал себя одурманенным, загипнотизированным, будь я быком, идущим на заклание, и то чувствовал бы себя упоенным столь высокими чувствами, что не увидел бы зла и в молоте, занесенном над головой.
О, сколь чудным показалось мне синее небо, и гладкие воды реки, и даже толпы народа, отиравшиеся у берегов Кидна с обеих сторон. Не сразу я увидел очередную усладу, на этот раз для глаз. Но, наконец, взор мой нашел ладью царицы Египта, украшенную столь богато, что мне в это даже не верилось. О, Египет, страна, вкушающая золото на завтрак и серебро на ужин. Я помнил богатство Египта, помнил роскошное убранство дворца Птолемеев, но разве мог я вообразить что-то подобное представшему передо мной зрелищу?
Разумеется, не мог.
По Кидну двигалась ладья, в чьи пурпурные паруса дул послушный ветер, и на чьи посеребренные весла покорно ложилось солнце, вдруг неожиданно ласковое для здешних мест.
Корма была позолоченной и, казалось, сама она создана из света, так беззаветно он нырял в золото и возвращался оттуда сильнее прежнего.
Я сглотнул. Мой въезд в Эфес? Что? Какая глупость.
Я забыл о нем тут же. Казалось, даже погода покорилась царице Египта. Приятный ветер рассеял жару и превратил ее в дурной сон. Послушный, он разносил благовонные дымы от многих и многих курительниц, с которыми ловко управлялись рабы, раскручивая их так и этак.
Удивительно, правда? Сколь прекрасно и сколь ужасно я почувствовал себя.