Я увидел лишь ее тень, неясный силуэт, над которым такие же неясные силуэты разгоняли воздух опахалами, хоть погода к этому уже и не располагала. С радостью и восторгом мальчишки, я кинулся к причалу. Сам понимаешь, как все это было дивно, и сколь сильно впечатлило меня.
А когда я взошел на ладью, то еще больше того, что царица Египта вокруг себя соорудила, меня впечатлила она сама.
О боги небесные, и боги подземные, и боги всего на свете — никогда я не видел женщины, столь роскошно одетой. Под сенью из нежнейшей, расшитой золотом ткани, она лежала в одеянии, украшенном серебряными и золотыми нитями. Ткань одеяния была безупречно белой, словно снег в Альпах, которого царица Египта никак и никогда не могла видеть, и не могла вдохновиться им. Однако расшита она была таким количеством драгоценных нитей, что свет, падая на мою детку, возводил вокруг нее совершенно неземное сияние.
На голове ее сверкал пурпуром и золотом головной убор, в котором греки часто изображают богиню любви, широкий, высокий, не похожий на корону, но выглядевший еще внушительней и ярче.
Люди кричали, приветствовали ее, скандировали:
— Афродита! Дионис!
Я облизнулся. О, я представил, что, если мы соединимся с ней здесь и сейчас, на глазах у всех, народ будет приветствовать это, словно таинство.
Столь красива она была в сиянии, окружавшем ее, столь совершенна и удивительна, что я почувствовал боль: в глазах, в сердце, в горле. Будто бы смотреть, только смотреть на нее было уже непереносимо для человека, для его слабой природы. Я сделал пару шагов к ней и остановился, стараясь справиться с нахлынувшим возбуждением. Я хотел взять ее прямо там, у всех на глазах. Царица Египта улыбнулась мне.
— Здравствуй, Антоний, — сказала она. — Как я мечтала увидеть тебя.
— Здравствуй, Клеопатра, — ответил я, облизнувшись снова и пытаясь справиться с очередной волной возбуждения. Царица Египта оглядела меня с ног до головы, взгляд ее остановился у моего живота, потом скользнул и ниже, она чуть прищурилась и улыбнулась шире.
— Надеюсь, тебе понравилось мое прибытие, — сказала мне царица Египта. — Я старалась впечатлить тебя, но боялась переборщить.
Я прокашлялся и сказал:
— Венера во плоти. Если ты не богиня, то и сама она не справилась бы лучше.
Моя детка чуть вскинула брови, а потом сказала:
— Но я богиня.
— Но ты богиня, — повторил я.
— А ты бог, Антоний.
— И об этом я тоже стараюсь не забывать.
Вокруг нее был такой же маскарад, как и вокруг меня на въезде в Эфес, только вместо сатиров и вакханок — купидоны и нереиды.
— Об этом сложно забыть, глядя на тебя, — сказала она. Я подошел еще ближе и вдруг вспомнил, что моя детка некрасива. Я ведь уже видел ее в Риме, и тогда она показалась мне едва ли не дурнушкой. Некрасива, да. Не так, как красивы женщины в очевидном смысле, во всяком случае.
Она маленькая, однако изгибы ее для египетской женщины даже слишком женственны, у моей детки длинный, крупный нос, ее губы тонки, а черты в целом, абрис лица, скулы, все острое, чуточку болезненное. И кожа, что кажется мне золотистой, может быть названа и желтоватой. О, она пошла в своего отца, Птолемея. Но в то же время есть в ней и нечто потрясающее. Гибкая, быстрая, ворочавшаяся на своем ложе, не то от скуки, не то от желания, она напоминала зверушку в течке.
Как бывало со мной и ранее, ее недостатки и достоинства взбудоражили меня одинаково. Она удивила и поразила меня, способностью так легко влезть в шкуру богини любви, и в то же время этой своей странностью, неженственностью и женственностью одновременно. Грубоватые черты, но огромные, нежные, пленительные темные глаза, обрамленные густыми ресницами. Глаза, от которых в любую секунду ожидаешь слез.
Желтоватое, быстрое, костистое тело, лапки зверька с длинными, когтистыми пальцами, но вдруг прекрасные женственные бедра и полная грудь. Сквозь тонкую ткань я мог рассмотреть ее соски, темные, выступающие.
— Твой гонец, — сказала мне царица Египта чудесным, хрипловатым голосом, чувственным голосом женщины, которую ты уже оттрахал только что. — Сказал, что из всех военачальников, ты самый любезный и снисходительный.
— О, — сказал я. — Это же мой гонец, разумеется, он будет хвалить меня.
— Значит, это не так? — спросила она.
— Для тебя — так, — ответил я.
— Значит, мне повезло.
— Странное дело, — сказал я. — Мы виделись, но я будто бы не знаю тебя.
— Считай, что мы познакомились заново, — ответила мне царица Египта. — Теперь я вижу тебя иным, и ты, надеюсь, посмотришь на меня иную.