Поликсена и Эрот снова переглянулись, но я махнул им рукой, мол, уберитесь отсюда.
Оставшись один, однако, я испытал приступ болезненной грусти.
Быть может, подумал я, всего лишь перегрелся.
Однако, думаю, даже будь я при смерти, у меня нашлись бы силы посетить царицу Египта.
Тот вечер я помню слабо, я был страшно болен, и мои надежды выздороветь, увидев ее, не оправдались. Полагаю, из-за того, что она меня избегала, лишь мелькнув в толпе, вдруг исчезала.
Помню огни, целое море огней. Царица Египта назначила прием на чрезвычайное позднее время. Сначала я не понимал, почему, но, когда явился, все сразу встало на места.
Моя детка устроила столь впечатляющее огненное представление, что превзойти его у меня не было никаких шансов. Да что уж там превзойти, даже повторить.
Огни плясали всюду, они взбирались столь высоко, что в это не верилось, и падали столь низко, что я не понимал, как не горит здесь уже все проклятым алым пламенем. Огни были не только золотые, но и самых разных цветов — зеленые, синие, ярко-красные, да какие угодно. Словно драгоценные камни в убранстве мира.
Я терялся среди этих огней. Конечно, я видел, что ими заправляют ловкие танцоры, швыряющие и ловящие на лету сосуды с огнями, но танцоры растворялись тут же, как я отходил от них, их поглощала темнота, а огни оставались.
В температурном бреду я бродил среди незнакомых мне людей, среди моря огней, среди запахов благовоний и мурлыканья флейт, не в силах ее найти. Будто во сне.
Мы едва ли поговорили. Я нашел ее уже в конце вечера, по-настоящему нашел, схватил за тонкое, костистое запястье, притянул к себе, едва понимая, что творю. Но ее охрана, что странно, не среагировала никак. Должно быть, была предупреждена заранее.
Моя детка поддалась мне, но тут же легко вывернулась. Она взяла у рабыни блистер с таблетками, вытащила одну и сунула ее под язык. Да, моя детка не отличалась особенным здоровьем. Это простое действие вдруг сделало ее реальнее. Блистер серебряно переливался в ее руках.
— О, — сказала она. — Ты выглядишь нездоровым. Прости, должно быть, жар огней распалил тебя окончательно.
— Распалил, — сказал я хрипло и вдруг, помимо своей воли, выпалил. — Ты снилась мне много дней! Ты та женщина, чьего лица я не мог рассмотреть во сне, но которую я искал и не находил.
Она кинула на меня короткий взгляд из-под ресниц, не стыдливый, нет, заинтересованный и смешливый.
— О, — сказала она. — Теперь это точно так.
— Ты приворожила меня?
— Глупости, — ответила мне царица Египта. — Разумеется, нет. Я лишь предполагаю, что, если ты сравнил меня с ней, то вскоре во сне ты увидишь мое лицо. Так всегда бывает. Сон — отпечаток реальности. В наши сны проникают дневные впечатления, так что будет весьма неудивительно, если та женщина вдруг обернется мной.
Книжная сухость, с которой она говорила, поразила меня. Я открыл было рот, чтобы что-то сказать, но моя детка вновь улыбнулась мне и совсем другим тоном добавила.
— И я этому рада. В самом деле. Но, прошу меня простить, мы встретились слишком поздно. Все уже заканчивается, и мы толком не успеем поговорить.
Голос ее журчал ручейком, а на какой нежной, пусть и чуточку странноватой, латыни говорила она. Сразу было видно — язык ей неродной, но выучен он очень старательно. Моя детка не допускала ошибок, потому что продумывала каждое свое слово.
Мы расстались. Слишком быстро, чтобы я испытал хоть какое-то облегчение.
Напоследок я спросил:
— Но завтра ты будешь у меня?
— Завтра я буду у тебя, — пообещала она.
А знаешь, как теперь, сняв все маски, моя детка описывает ту ситуацию? Она забирается мне на руки и шепчет:
— Антоний любит блестяшки!
Это слово ей очень нравится.
— Обожает блестяшки! Я сманила его, сманила такого великого, такого сильного, использовав только блестяшки и ничего больше! И он попал ко мне!
В ту ночь я ушел от нее больным, но спать уже не мог. С самого рассвета я занялся приготовлениями. Но как бы я ни старался, мне было не превзойти ее в роскоши, не повторить огней, которые она зажгла.
Я был слишком груб и распутен, чтобы создать нечто столь прекрасное и не превратить это в бордель.
Я так и сказал ей:
— О, Венера, хотел бы я впечатлить тебя хоть чем-нибудь, кроме отсутствия собственного вкуса. Но, если уж ничто другое мне не удастся после твоего вчерашнего приема, я впечатлю тебя такой степенью безвкусицы, что она станет искусством.
Царица Египта засмеялась.