Но о чем жалею больше всего я сам? Думаю, о ссоре с тобой. Это страшное предательство, и боль, терзающая мое сердце, столь бесконечная, что я уже не знаю, как с ней поступить. Ее не залить вином, и ей совершенно безразличны прочие мирские удовольствия. Она всегда есть, и я не могу себя простить.
Вину за Гая мы разделяем с тобой вместе. Вину за тебя несу я один.
В детстве мама говорила мне, что я старший, а потому ответственен за вас двоих и должен защищать вас от опасности и оберегать, когда вы не сможете сделать этого сами.
Вот так.
Но, в конечном итоге, я конченный человек. Я разрушенный человек. Я плохой человек.
А ты, Луций, ты был хорошим и правильным, пусть не без недостатков, но сколь неважны и неясны они по сравнению с моими. Это ты оберегал Гая, и тебе не в чем себя перед ним винить. Прости, что написал эту глупость. Нет уж, давай ответственность ляжет только на меня — за все вот это, что с нами произошло.
Что я могу сказать в свое оправдание? Это сейчас я располагаю роскошной возможностью лить сентиментальные сопли, но тогда соображения мои были политическими, эгоистичными и, кроме всего, я был страшно зол на тебя.
Но сначала не об этом, нет, сначала о другом.
Потом люди гадали, как моя детка могла столь легко увезти меня в Александрию, ведь мы были знакомы не так уж давно, но я увлекся ей столь яростно и сильно, что позабыл обо всем и отправился за ней следом. Говорили, что она приворожила меня.
Но в действительности, кто эти люди, что говорили так, и что они знали обо мне? Для тебя, уверен, в этом не было никакой загадки. Это и самое обидное — ты никогда не спрашивал меня, как так вышло. Ты-то знал.
Я люблю людей, подманить меня легко. Я слепо последую за тем, кто скажет мне ласковое слово и хорошенько развлечет меня, я доверчив и беспечен, легко и сильно увлекаюсь, и готов отправиться на край света, если кто-то пообещает сильно меня любить.
Вышло вот так.
Да, вышло вот так.
Теперь я чувствую себя глупо, но тогда я знал, что у меня нет иных желаний, кроме как отправиться за ней в Александрию, да хоть на Плутоновы поля, куда угодно, лишь бы там она стала моей.
Царица Египта со своими таблетками и сигаретками, сиянием и блеском, и странной для того развратного образа, что она создавала, отстраненностью и сухостью, очаровала меня.
Помню ночь, случившуюся где-то за неделю до того, как мы отправились в Египет. Я как раз, наконец-то, нашелся и спросил мою детку о том, какого хрена она помогала заговорщикам.
Вдруг она выдала мне парадоксальный ответ, думаю, очень опасный ответ. Может, она хотела проверить, как я отреагирую, нет, все-таки, наверное, так она и думала в самом деле. Я спрошу ее, но разве получу я честный ответ при жизни?
В любом случае, глядя мне прямо в глаза, она ответила:
— Потому что я любила Цезаря.
Моя детка вскинула брови. Она отложила недокуренную сигаретку, запрокинула голову и попыталась вдохнуть. Потом щелкнула пальцами, и рабыня подала ей ингалятор. Никогда я не видел, чтобы женщина так сексуально лечилась, ха!
Она обхватила его горлышко губами и, распылив лекарство, вдохнула. Ингалятор, как сейчас помню, был фиолетовый. Светлую крышечку держала рабыня, а моя детка считала до десяти, разгибая пальцы, потом ингалятор выпал у нее из рук, лысый маленький ребенок, крошка-раб, сопровождавший ее, ловко поймал ингалятор и передал рабыне.
Моя детка снова взяла недокуренную сигаретку.
— Вредновато, — сказал я.
Она кивнула, улыбнувшись.
— Только я не понял.
— Я не удивлена, — сказала она. — Это сложно понять. Но я постараюсь объяснить. Я любила Цезаря, и я не хотела, чтобы его дело пошло прахом. Те, кто придут вслед за ним, рассудила я, располагая некоторой информацией и о тебе и о других влиятельных людях в вашей так называемой партии, уничтожат не только то, чего он достиг, но и его славу, они погрузят страну в войну, голод и разруху, и тогда народ, столь любимый Цезарем, проклянет его имя, имя, с которого все началось. Брут и Кассий же уничтожили бы лишь достигнутое им, оставив нетленной славу. А слава Цезаря, напротив, приумножится и дождется того, кто сорвет ее плод, столь же достойного мужа, что и Цезарь, пусть и через сотню лет.
— Чего? — спросил я, ощущая, как во рту становится горько от злости. — Ты обалдела?
— Ты хочешь честного ответа, Антоний, так? Вот тебе честный ответ. Я боялась, что вы доставите позор его имени.