— Принесете.
— Да, ты прав. Я боялась, что вы принесете позор его имени.
— Но разве не чудовищно было бы, разрушь заговорщики все, что он пытался построить?
— Цезарь был мудрым человеком. Они не стали бы разрушать все, если только они не враги собственной стране.
— А они враги собственной стране, — прорычал я.
— Пусть так, — ответила моя детка спокойно. — Они враги собственной стране. Но что бы они ни разрушили, осталось бы семя, семя, которое легко взойдет на подходящей почве.
— И ты не чувствовала, что предаешь его? Предаешь то, что он любил? Во что верил? Ты способствовала разрушению его наследия. Ты предала мертвого!
— Мертвым все равно, — сказала она, не моргнув глазом. — Я думала о живых.
— Я думал, в Египте считают иначе.
— В Египте считают по-разному. Но его царица действовала так, как полагала нужным.
Мы помолчали. Где-то секунду я думал, что ударю ее. Правда думал так. Готов был это сделать. Тем более, что она смотрела так спокойно.
Потом вдруг злость отступила, словно волна, отхлынувшая от берега. А на этом берегу моего разума осталось лишь непонимание. Я сказал:
— Но это же нелогично.
— Весьма, — ответила она, не прячась. — Но таковы были мои чувства, когда я утратила его.
И в этот момент я вдруг испытал к ней жалость. Ее последняя фраза была словно нота, изменившая всю мелодию, не знаю, как объяснить. Я вдруг подумал, что вся эта Клеопатра — лишь нежная женщина, в скорби своей зашедшая слишком далеко и совершившая ошибку. Я улыбнулся ей, и она, пусть и несколько механически, улыбнулась мне в ответ.
Моей детке это было свойственно — улыбка ее была красива, но в то же время чуточку странна, будто бы она лишь только училась этому искусству — улыбаться.
— Да, — сказал я. — Мы делаем странные вещи, когда теряем тех, кого любим. Ты любила сильно, так?
— Более, чем кого бы то ни было, исключая мою старшую сестру, — ответила она. Я подался к моей детке и поцеловал ее, чтобы утешить, и она поняла: на этот раз мои поползновения не имеют цели уложить ее в постель. Таков был наш первый поцелуй, губы у моей детки оказались прохладными, она пахла сигаретами и чем-то лекарственным. Мою нежность царица Египта приняла, но большего мне не позволила.
— У меня не было никаких политических мотивов, я делала это исключительно по велению сердца, — сказала она, мягко упершись руками мне в плечи. Ручки у нее были такие цепкие, такие быстрые, такие когтистые.
— Женщины! — сказал я. — Это весьма и весьма обычно для вас. Но скажи, что ты слышала обо мне, что так поразило тебя, что ты решила сотрудничать с убийцами твоего любимого?
— Это совершенно неважно, — сказала она. — Просто ни один из вас не казался мне достойным памяти Цезаря, а жернова гражданской войны, в любом случае, раскручиваются очень быстро, я знаю об этом.
— Я благодарен тебе за честность.
— Я честна с тобой, насколько это возможно.
— Но не абсолютно честна?
— Абсолютная честность невозможна.
Чувствуешь эту легкую искусственность, эту холодность? Она пробивалась в ней с самого начала и приманивала, притягивала больше всего. Царица Египта была полной моей противоположностью в самом главном, пусть в мелочах мы и могли быть похожи.
Затушив сигаретку, царица Египта сказала:
— Прости, если обидела тебя.
— Нет, — сказал я. — Мотив странный, но куда приятнее того, что я ожидал услышать. Мне почему-то не кажется, что ты лжешь.
Она смотрела на меня спокойно.
— Но тебе кажется, что я глупая?
— Взбалмошная.
— Пусть так.
В этот момент гонец принес мне письмо. Я подумал, что оно от тебя или от Фульвии (мы весьма активно переписывались), но письмо было, ничего себе, от Клодии.
Развернув его, я сказал:
— Подожди минуту, ладно?
Моя детка промокнула пальцы в чаше с благовониями, чтобы они не пахли сигаретами, и прошептала что-то своей рабыне, а я погрузился в чтение.
"Папа!
Ты не представляешь, что произошло. Мой муж отправил меня домой. Он не притронулся ко мне, но я все равно чувствую себя опозоренной. Это из-за мамы и дяди Луция, из-за того, что они сделали! Теперь я опозорена навеки! Муж отказался от меня! И не кто-нибудь, а молодой Цезарь! Лучше бы я вовсе не рождалась, чем вытерпела это.
Ненавижу маму, ненавижу дядю Луция!
Пожалуйста, папа, напиши мне как можно скорее, ответь мне, прошу тебя!".
— Чего? — спросил я у Эрота. Эрот сказал:
— Я выясню, господин.
Вскоре мы узнали, что вы не только подбиваете народ на мятеж, о чем я был вполне осведомлен, но и выступили против Октавиана непосредственно.