— Я сделаю ради тебя, что угодно.
— Да, — сказал я задумчиво. — Это-то и плохо. Вот с этим-то и будут проблемы.
Она посмотрела на меня непонимающе. О, эти глаза, светлые, нежные, прекрасные с пятнышками на радужке, смешными и странными.
Я сказал:
— Не люби меня, Октавия, за то, что я так люблю тебя. Со мной всегда все случается вот так. Я сильно люблю, очень, и меня хочется полюбить в ответ. Но потом я сделаю тебе больно. Я всем всегда делаю больно, хотя не хочу.
Она улыбнулась.
— Не верю тебе. Ты не такой.
— Такой-такой. Никто мне не верит, а я такой и впрямь. И ничего с этим я поделать не могу.
Мы помолчали. Я сказал:
— А ты трогательная, нежная, милая и добрая. Я так не хочу делать тебе больно.
— Так сделай меня счастливой, — сказала она. — Это несложно. Для счастья мне нужно только, чтобы ты был со мной, и только сейчас. Забудь о будущем, оно нам неведомо.
Я снова поцеловал ее красивые, тонкие пальчики.
— А прошлое? Ты ведь что-то обо мне знаешь, я уверен.
— Я знаю, что ты непростой человек. Необычный. Но разве не такого хотела бы я себе в мужья?
И я замолчал, не зная, как еще ей объяснить, да и не желая этого. Сердце было будто сумасшедшее. Ее любовь лежала прямо передо мной, и я мог взять ее. И хотел ее взять. Я никогда не отказываюсь от любви, от доброты и внимания.
Но взяв эту любовь, и отплатив за нее любовью, я обрекал Октавию на мучения.
Так я ей и сказал. А она ответила:
— Я люблю немножко помучиться.
— Зачем?
Она пожала плечами.
— Женщины решают столь мало. К счастью, мне не придется держать в руках оружие или решать вопросы, цена которых — чья-то жизнь. Но я могу быть героиней для тебя. Я могу вынести трудности в любви. Любые трудности. Могу стать твоей верной подругой.
И она не солгала. Эта женщина вынесла очень многие трудности и стала для меня верной подругой, как обещала.
Чуть погодя, я вышел в сад, и вот, смотрел на солнце, не закрывая глаз. На нем плясали блики, золотые, черные и вообще разноцветные пятнышки-промашки. Наблюдая за прояснившимся небом, я думал о том, что уже люблю ее.
Тут-то, в саду, и встретил меня гонец с вестью о том, что ты мертв.
И я, едва смирившийся с тем, что мертва Фульвия, сел на каменную скамейку и рассеянно подумал: мы не помирились.
Не помирились и уже не помиримся. Разве не хуже всего думать именно об этом?
Кроме вести о твоей болезни и скоропостижной кончине, было твое желание остаться в Испании. Ты, глупыш, думал, я буду похоронен на своей земле, в нашей усыпальнице.
А смотри-ка, как далеко разнесла нас судьба друг от друга.
Ну и все на этом. До завтра, мой хороший, я очень скучаю.
Твой брат, Марк Антоний.
После написанного: а еще я все время думаю о том, что, может, твое ответное письмо все-таки потерялось в пути, и оно еще дойдет, хоть времени и мало.
Послание двадцать четвертое: Море
Марк Антоний брату своему, Луцию, теперь уже окончательно мертвому и в воспоминаниях тоже.
Здравствуй, Луций! Вот все и закончилось, а я все-таки рад тебе писать. До предыдущего письма у меня было ощущение, странное, дурацкое ощущение, что ты жив, и где-то ныне есть. Теперь я заново осознаю, что это не так. Вот мы и дошли до той части моей истории, где тебя уже нет.
И начинать ее странно. Вдруг оказывается, что я обращаюсь к мертвому — вещь очевидная, а все-таки грустно. И странно мне само твое отсутствие. Впрочем, что говорить об этом долго?
Послушай про меня в мире, где нет ни тебя, ни Гая, и я один. Это сейчас я ною и расстраиваюсь, а тогда, скажу тебе честно, жизнь пошла своим чередом, и дикая боль сменилась каким-то холодным и спокойным ощущением, долгим, как сон.
Я потерял и тебя и Фульвию по своей вине. Думаю, вмешайся я в ту войну, вы были бы живы и здоровы. Фульвию истощило горе, тебя — осада Перузии. А, может, было все и вовсе не так, как считаешь?
Может, это Октавиан отравил тебя и Фульвию, могло такое быть, правда? Во всяком случае, это объясняло бы ваши внезапные смерти. Тогда я об этом не думал, думаю только сейчас, когда уже ничего не изменить.
А тогда я винил себя одного, мол, это я тебя убил. Должно быть, я ищу сейчас какие-то оправдания, сам себя пытаюсь выгородить перед тобой и Фульвией, но все-таки могло ведь быть такое, что это Октавиан?
Впрочем, что сваливать мою безответственность на ответственного мальчика. Он сделал все от него зависящее и, думаю, ему не надо ни перед кем оправдываться.
Так вот, на меня нахлынуло после твоей смерти, и довольно быстро, это чувство, похожее на сон после болезни, холодный сон, наследник спадающего жара.