Мы все ждали, когда Атилий, наш старший, заговорит, но он молчал. В центре стоял каменный алтарь, на нем лежали ритуальные ножи, красиво загнутые, с резьбой. Я бы посмотрел все эти вещи, покрутил их в руках, но боялся и пошевелиться.
На меня напала такая скованность, будто я — Нумиций, и вовсе не подхожу для таких праздников. Пес тесно прижался ко мне. Это была красивая белая собака с единственным черным пятном на груди. Я погладил кобеля по голове, и сердце мое заболело. В нашей стране участь собаки — незавидна, еще с давних времен тянется вражда римлян и псов.
Если мы будем так по-дурацки мяться здесь, ничего чудесного не произойдет, подумал я. Я наклонился к Нумицию и сказал:
— Будет весело, я уверен. Расслабляйся давай.
— Легко сказать, — ответил Нумиций.
Ох, как я завидовал Атилию, стоявшему у факела. Его грел огонь.
А мы замерзали в этой темноте. Я все вертел головой, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть, но сам образ пещеры ускользал от меня. Я слышал, как где-то далеко падают капли — будто бьется чье-то слабое сердце. Атилий все не давал команду, а мы не решались выказывать свое недовольство и нетерпение.
Я замерзал все сильнее, мне хотелось двигаться, и я подпрыгивал на месте.
Какой золотой был свет — круг за которым ничего нет. Я боялся сделать шаг назад, мне казалось, что я провалюсь — не очень понятно, куда, но точно — провалюсь.
Не знаю, сколько мы там стояли. Была, конечно, далекая полоса неба у входа, откуда до нас почти не доходил свет, но она казалась скорее иллюзорной, тканевым полотном, натянутым на сцене.
Козы блеяли, собаки лаял, ребята кашляли от холода, а я чувствовал себя ужасающе неловко. И мне стало страшно жаль пса. Нумиций был прав с самого начала.
Да и Публий тоже — дешевле было бы сходить в лупанарий. Там еще и натоплено.
Наконец, когда я уже весь дрожал и не был уверен, что попаду ножом даже по слону, Атилий вдруг двинулся, взял нож и, подтянув к себе козу, воткнул лезвие в ее белое горло. Мы вздрогнули: так неожиданно все случилось. Ни мы, ни коза не успели ничего понять, а Атилий ловко, не пролив и капли крови, подставил под рану сосуд с широким горлышком. Голова козы безвольно повисла, а желтые глаза, казалось, сияли в темноте.
Мы никогда не резали козлов на тренировках, только свежевали. До сих пор я не догадывался, почему, а теперь понимаю. Убийство должно было быть непривычным.
Мы все очень замерзли, и нам так не терпелось хоть чем-нибудь заняться, что все сразу бросились к алтарю, хватая кто ножи, а кто сосуды и миски для крови. Я ломанулся вперед вместе со всеми, то и дело натыкаясь на холодные локти товарищей.
Я схватил нож и протянул Нумицию сосуд. На нем был неясный, почти стершийся рисунок, вроде бы, спаривающиеся волки и виноградные лозы.
На рукоятке ножа у меня в руке наверное тоже было что-то выгравировано, но я не помню этого совершенно — сам нож стерся у меня из памяти, остался лишь его блеск.
Я посмотрел на нож в своей руке, потом на Нумиция и одними губами, почти безо всякого звука, прошептал:
— Махнемся?
Нумиций замотал головой. Мне было так жаль песика. Вдруг я не смогу?
У меня всегда все получалось, не было причины думать, что не получится что-либо сейчас. И все-таки.
Я, не обращая внимания на то, что творится вокруг, сел на корточки перед псом и погладил его.
— Хорошо, — сказал я. — Хороший мальчик, хороший.
Мои холодные руки к его холодному носу. Отлично это помню — само ощущение. Никому, Луций, милый друг, не стоит умирать вот так, без любви и в полном одиночестве.
Я взял пса за ошейник и вогнал нож в красивое белое горло. Шерсть окрасилась красными крапинками, и я вдруг увидел вместо белого кобеля свою рыжую суку (нет, не Фульвию).
Удар был слишком сильный, думаю, из-за моего волнения и страха. Рукоятка ножа вошла очень глубоко, я чувствовал, как лезвие утыкается в собачье горло слева, готовое выйти наружу, как созревший плод.
— Ох, — сказал Нумиций. Но его не стошнило. Он подставил сосуд под рану, но кровь не текла.
— Твою мать, — прошептал я. — Сейчас, подожди. Вот лажа-то какая.
— Вперед, Геркулес, — прошептал Нумиций. Впрочем, худшим я не был. Чей-то козел сорвался с привязи, и в него вцепились теперь двое ребят, а третий все старался примериться для удара. На самом деле в этом не было ничего торжественного, мы замерзли и хотели домой, лично мне было безумно жаль песика, а один из козлов оказался большим упрямцем.
Я вырвал нож из собачьей глотки. Это было так сложно, будто нож успел стать ее частью. Кровь рванула вниз, в сосуд, и я почувствовал невероятное освобождение, будто то была моя кровь.