«Имена ваши, — отвечала на это Маркета, — уже пересчитаны в аду. Да будьте вы прокляты, вы и ваш меч, будьте прокляты тысячекратно!»
«Будьте прокляты!» — твердила она и, стеная и жалобясь, поносила тот день и час, когда встретилась с Миколашем, кляла самое себя и свою любовь. Тут они спешились. Волосы Маркеты растрепались и застили свет. Она выкрикивала зловещие, полные скорби слова, и каркала, словно ворона, кружащая во тьме.
Миколаш прикрыл ладонью ее уста и велел молчать, говоря:
«Зачем ты богохульствуешь? Замолчи! Замолчи, несчастная, ведь бог слышит тебя!»
На висках его вздулись жилы, и это, ей-ей, плохой признак. Видно, подымался в нем гнев. Отшвырнув меч, он вытянул руку, чтобы стиснуть любовнице глотку. Маркета не сказала бы уже ни слова.
Ах, ни в одном серале, ни в одном гареме, ни в одном женском царстве не было девицы прекрасней дочери Лазара. Миколаш любит ее. Привлекает к себе все ближе и ближе. Вдыхает аромат ее волос, касается ее рук, окровавленных рук, мягких, бессильных рук, ручонок, ручек, исхлестанных ветвями лесной чащи. Ни благочестие, ни богохульство, ни обычаи, ни нравы не разлучат их. Разбойник наклоняется к возлюбленной, чтоб шепнуть ей словечко на ухо. Какое? Глупое, пустое, никчемное. Словечко, лишенное смысла для всех, кто не любит.
Они провели последнюю свою бессонную ночь, и Александра была поблизости. Утром они простились, Маркете пора было отправляться в путь и выйти из леса. И опять противится она этому, снова умоляет позволить ей остаться или хотя бы проводить Миколаша до скалы под названием Дивина. Возлюбленный согласился. Кони их, пощипывая траву, шли неторопливо, а вот конь Александры мчался вскачь. Нетерпеливая наездница гнала его вперед, даже не оглядываясь на приятельницу. Александра спешит, хотя ей некуда торопиться. Душа ее мрачнее тучи.
Там, где нужно искать ядрышко существа, ядро подсознательного, ядро чувствования, видения и слышания, ядрышко речи, различной у всех, ядрышко окрашенности, неповторимости и сходства, в том месте, там, в таинственной области тела, она слышала шелест и напрасные слова, повторяемые в минуты бессилия и слабости. Как часто мы хотим выразить невыразимое, как часто стремимся вместить в единое мгновенье то, что пребывает вне времени. Вы, стародавние повести о путешествиях в глубь собственного сердца, вы, были и небылицы, помогите ей открыть плотины речи! Пусть хоть одно робкое словечко скатится на ее язык!
Ах, Александра разговаривает сама с собой, и речь ее полна воспоминаний о превратностях, случившихся очень далеко. О, вошедшая в легенды скорбь влюбленных!
Приблизительно через час езды услышала Александра какой-то звук. Прислушалась; пожалуй, это не кабанье похрюкиванье и не волчий вой. Похоже, что всхлипывает человек. Сжав дубинку, подъезжает Александра к зарослям.
Боже мой, какая нежданная встреча!
Вы полагаете, что она увидела серну, обгладывающую почки ивы? Либо пасечника-медведя? Или рысь, трудящуюся над остатками вороньих потрохов?
Это Кристиан! Обезумевший Кристиан, гложущий свои пальцы.
Александра, остановившись, ждала, что будет дальше. Смятенье, страх, прилив любви, волны гнева, гнев и любовь преображают несчастную, подобно тому как тучи и солнечный свет преображают скалу. Похоже, будто она хочет обнять своего жениха и прильнуть к нему, теперь уже навсегда.
Считается, будто поступки людей — это зеркало их души. Какая отвратительная ложь! То, что есть в наших мыслях неведомого, жестокого, дикого, то кровавое, чудовищное, устрашающее заставляет живую статую машинально взмахнуть мечом; вот теперь это исступление мысли и тела направляет руку Александры.
Стало так, что Кристиан лишился рассудка. Он лежит в кустах. Лихорадка покрыла болячками его губы. Он хрипит, он кричит, но звуки эти не напоминают человеческой речи, и я не слышу в их потоке имени Александры. Несчастный Кристиан! Лик его — это лик обреченного. Он бледен, взгляд у него застывший. Это взгляд убийц, еретиков и безбожников, это взгляд сыча. У него по-собачьи обвисшие уголки губ и прожорливое слюнявое хайло борова, у него заострившийся, подвижный нос безумца, лишенного ясного рассудка. Он заламывает руки и кричит криком.
Вы, конечно, уже не сомневаетесь, что святая троица оставила его своею милостию. Но Александре туманит мозг гнев и нестерпимая обида. Она свирепее вас на силу своего гнева. Подняв дубинку, она продвигалась вперед, ни о чем не спрашивала и не рассуждала, а в потрясении или приступе злобы навела удар на главу безумца. Кристиан рухнул да так и остался лежать, прижав сомкнутые руки к губам. И вскоре умер.