Уже четвертый час. Граф прислонился к стволу дерева, и никто не знает, и никому не разгадать, что он намерен сделать. Убить Александру? Пойти искать могилу сына? Возвратиться ли домой? Тут убивица поднимается с земли и говорит:
«Я содеяла преступленье, страшнее которого ничего нет. Скорбь не смывает вины, вяжите меня. Я заслуживаю кары, столь же страшной. Нашла я прибежище в одном-единственном помышлении, в помышлении необоримом, в помышлении любовном. Я жажду смерти, пусть расстелет она предо мной свой плащ! Она — перевозчик, она скакун, который унесет меня на свидание с милым». Сколько пыла! Какой ад чувств в этом сердце! Осознав, что Кристиан любил ее, понявши свою ужасную ошибку, Александра, захлестнутая нахлынувшим чувством, пала на колена. Она кричала, стоя пред его отцом и перед мужиками, чей слух груб, а взоры — бесстыжи. Она не сводила пристального взгляда с помертвелого чела графа Кристиана, проникая в его мозг, который уже не мог оценить этой верности. Она пробивалась к его омертвелому сердцу, желая, чтобы кровь ее по каплям стекала в его жилы.
Все это, однако, безумства, недоступные разуменью стариков. Граф поднялся и, презрев ее страданья, швырнул мешочек с деньгами слугам и приказал отвести Александру в лагерь.
Рейнер и Маркета Лазарева должны были сопровождать его к могиле в лесу.
И вот перед вами две процессии. Александра, связанная, идет между двух коней, и не оборачивается, и не клонит горделивой головы. Наверно, и посейчас у нее перед глазами стоит любимое лицо. Помешательство, помешательство страсти, что продлится до смертного ее мгновенья, замкнуло ей уста. Пусть идет, пусть свидится со своим возлюбленным!
Дьявол куда более изобретателен в своих причудах, чем провидение. Это, конечно, он внушил графу потащить Маркету в лес, а леса она боится. Это, конечно, дьявол нашептал Кристиану отправить в противную сторону ту, что мечтала увидеть хотя бы сосну над дорогой могилой. Маркета шла, являя образец обезоруживающей покорности. Она таила в себе ужас! Она боялась нечаянной встречи с Миколашем. Да неужто? Неужели она боялась своего возлюбленного? Не могла она иначе. Шерпинский лес — его владения, это разбойничий лес, и здесь — простор для своеволия.
Неужто стал бы Миколаш расспрашивать — кого, мол, оплакиваете? Да разве он слепой и не увидел бы, что вы стоите бок о бок с солдатами? Он занес бы свой меч, не боясь греха, не испытывая угрызений совести, опустил бы меч, как жнец опускает косу на стебли травы в пору сенокоса.
Ах, опасения эти, право, не так уж беспричинны, и новое кровопролитие, новый грех — недалече.
Вот перед вами — силуэт леса; смеркается; не доверяйте ночи, граф!
Да что отвратит отца, который потерял сына, что отвратит его от мысли идти дальше и дальше, к могиле, которая виднеется в просветах между чернеющими стволами?
Они шли вперед, и Маркета молила бога, дабы отвел он стопы Миколаша от этих мест и помог ей вспомнить дорогу! Ей казалось, что она сбилась с пути и они заблудились.
Уже близилась полночь. Снова ухала сова, снова слышался шорох в кустах и отрывистый вой ветровых сук. Тьма сменяла темноту, кони дрожали, и горящие глаза рыси сверкали меж ветвей. Маркета Лазарова останавливается и слезно просит воротиться назад. Оглядела она ночной небосвод через решетку древесных крон, и пропала в ней уверенность и сознание безопасности. Рассеялось заблуждение, будто над волчьими логовами простираются спокойствие и мир. Ах, месяц, светивший теми ночами, расколот и, словно угрюмый призрак, клонит посинелую голову, волоча за собой плащ лунного света. Как Маркета могла пребывать в этом наводящем ужас сооружении леса, на этом призрачном корабле? Такова, однако, сила любви, что ей не было страшно. Она видела перед собой любезную сердцу дубраву, где дикие звери расхаживают по заповедным дорожкам, где стада отыскивают себе пастбища, где слышен голос красавца фазана и где обходит свои владенья строптивый хозяин. Все уклоняются от встречи с ним.