– Приходите завтра, после обеда. Возможно, вас пустят. По крайней мере все выясните.
– А что ему можно?
– Бульончик, овощи, котлетки на пару. Да вы идите домой, всю ночь, видно, не спали.
Завтра снова не пустили, хотя передачу приняли. Я встала на колени у дверей реанимации и заплакала. Дежурная начала меня утешать: завтра Андрея наверняка переведут в обычную палату и тогда уж точно пустят. И завтра повторилось то же самое.
В обычную палату Государя перевели только на третий день. Но у дверей меня остановил все тот же молодой мент.
– Мы не можем вас пустить. Запрещено!
Я тупо смотрела на него.
– Вы же обещали!
Пожал плечами.
– Запрещено.
Взгляд упирается в дверь. Всего лишь дверь палаты отделяет от моего Господина. Рванулась к ней. Мент было попытался удержать меня, но я покачала головой:
– Нет-нет! Пустите! Я не зайду к нему.
Поцеловала белое крашеное дерево, коснулась его лбом и опустилась на колени. Прошептала:
– Прости! Прости! Прости!
Обернулась к менту. Встретила его ошарашенный взгляд. Но в тот миг меня меньше всего волновали его чувства.
– Пожалуйста, вы не могли бы ему передать, чтобы он меня простил?
Наверное, вид коленопреклоненной хорошо одетой женщины затронул какие-то тайные струны его души. Может быть, ему тоже хотелось, чтобы его возлюбленная вот так стояла перед ним на коленях. Попытался возразить, но сам не закончил фразы, плюнул и вошел в палату.
Вышел еще более озадаченный.
– Что он ответил? – прошептала я.
– Что он вас прощает.
Потом приехал Кабош, увез меня домой и напоил валерьянкой. А я поплакала на его широкой груди.
На следующий день я была спокойнее и, следовательно, умнее. Дождалась, когда в коридоре никого не было, кроме нас с ментом, и сунула пятьсот рублей ему в карман. Выразительно посмотрела на него.
– Ну ладно, – сжалился мент. – Только при мне. Я тоже зайду. И быстро! Как бы следаки не приехали.
Государь лежит в кровати под капельницей. Заулыбался, увидев меня.
– Жюстина! Заходи!
Подхожу к нему, опускаюсь на колени, целую руку. Он гладит меня по волосам, касается губами лба.
– Ты все правильно сделала, – тихо говорит он. – Все равно надо было вызывать «Скорую». Без ментов бы не обошлось. Ты не виновна.
– Они хотят обвинить тебя в убийстве, – шепчу я.
– Я понял.
– Может быть, бежать? – Очень тихо, одними губами. Но он слышит.
– Ты с ума сошла! По лесам скрываться? Мне, знаешь, дорога жизнь в социуме и вписанность в систему.
– А что же делать?
– Ничего, поборемся. – Он улыбнулся. – Но легальными методами.
Тут дверь распахнулась. В палату вошли двое мужиков в штатском. Одного я узнала: тот самый оперативник, который меня допрашивал.
– Что здесь происходит? – спросил он.
Я покачала головой.
– Ничего.
Он перевел взгляд на незадачливого мента, пустившего меня в палату, потом опять на меня.
– Девушка, покиньте помещение!
– Да, конечно.
Поднялась с колен и понуро отправилась к выходу. В дверях обернулась.
– Все будет хорошо! – сказал Маркиз.
Я наняла ему лучшего адвоката, которого смогла найти, и дело быстренько перевели со статьи «убийство, совершенное с особой жестокостью» на «убийство, совершенное при превышении необходимой обороны». И Господина выпустили под залог.
Вчера был суд, и Андрея приговорили к двум годам условно.
Вечером, вместе с Кабошем, мы обмывали это событие.
– Ну что ж! В этот период я постараюсь никого не убить, – сказал Маркиз. – Давайте выпьем за то, чтобы никто не подвернулся под горячую руку!
Больше года я не открывала этот файл, возможно, потому, что была слишком счастлива, чтобы записывать события своей жизни. А ведь произошло так много! Новогодний бал, встреча с Небесным Доктором, клеймение. Когда-нибудь, возможно, я подробно опишу все, что случилось и в этой, и в иных реальностях. Наши «полеты» того заслуживают.
Но, увы, после клеймения Маркиз по настоянию Кабоша запихнул меня в больницу лечить гипертонию. И вот я лежу в палате, треплюсь за жизнь с двумя соседками и пишу дневник.
У меня в головах на тумбочке стоит букет темно-красных роз. Маркиз пришел сегодня и притащил этот букет. Я было задумалась, по чину ли мне это, но тут же решила, что он – Господин – волен дарить, как волен миловать.
Он присел на край кровати, и я поцеловала ему руку, полузакрыла глаза, коснулась ее лбом.
Тихо спросила:
– Мне еще долго здесь оставаться?
– Как врачи решат.
Я кивнула, а потом просто смотрела на него, благоговейно, как на воплощенного бога.
– Как же ты его любишь! – воскликнула одна из моих товарок, когда он ушел.