Палач спросил Бейли, не хочет ли он что-либо сказать, но не расслышал его ответа.
– Извините?
– Нет, сэр, – повторил Бейли.
Бейли стоит спокойно, только правый кулак плотно сжат. Через мгновение в 12 часов 4 минуты Снайдер двумя руками поднял серый деревянный рычаг, который открывает люк. Крышка упала со страшным грохотом, лишив смертника опоры, и пятифутовая пеньковая веревка размоталась вслед за ним. Тело резко остановилось на высоте десять футов над землей. Оно напоминало тряпичную куклу с головой, свесившейся набок под острым углом. Тело Бейли повернулось шесть раз по часовой стрелке и один раз в обратном направлении. Потом упала холщевая завеса, которая скрыла его из виду. Остались видны только свешивающиеся ноги в белых теннисных тапочках.
Смерть была констатирована через одиннадцать минут в 12:15, и секретарь по связям с общественностью заявила репортерам, что казнь прошла «без осложнений».
Независимый хирург-травматолог сказал, что одиннадцать минут – это нормальное время для остановки сердца после разрыва спинного мозга. «Сердце может работать в автономном режиме. Именно поэтому его можно пересаживать». А Эдмонд Лайонс, адвокат Бейли, нашел казнь «средневековой и варварской».
Смерть наступила без видимых страданий осужденного. И единственное, что казалось неправильным в этой казни, была дата: уж не ошиблись ли мы веком, не перенеслись ли на сто лет назад? В 2003 году последнюю виселицу в Делавэре разобрали, а в штате Вашингтон, говорят, еще стоит, правда, там другая система: смертника сбрасывают в шахту.
Меня преследует странное чувство: смесь сладости и страха, то ли предвкушение, то ли предчувствие. Так бывает, когда в голове вдруг возникает случайное воспоминание о детстве, умерших близких или старом доме. Я назвал это «зов». Словно каждая дверь в каждом поганом заборе может открыться то ли в рай, то ли в ад.
Все это прочно ассоциируется с иглами. Но иглы больше не нужны…
Мы увлеклись игрой с ножами, оба делая вид, что это просто БДСМ-практика. Нет! Мы пытаемся изгнать «зов» адреналином и эндорфинами. Он подчиняет и страшит нас, и только боль и азарт мучителя могут на время заглушить его. Но это так же наивно, как попытки морфинистов начала прошлого века заменить морфий кокаином и таким образом излечиться от наркомании.
Отношения Жюстины с отцом, итак, мягко говоря, сложные, обострились донельзя. И главный виновник сего, с точки зрения господина Пеотровского, конечно, я, и он не упускает возможности облить меня презрением при каждом удобном случае. Или просто у меня изменилось восприятие? Нас зовет из этого мира, и грань кажется такой эфемерной, такой тонкой, словно оболочка мыльного пузыря. Мы держимся, я слишком боюсь не вернуться. По-моему, Жюстине тяжелее. Она уже ступила на эту метафизическую границу и идет по ней, как по водам Галилейского моря.
Как-то в начале октября она пришла домой сама не своя, и на два часа позже, чем обещала. Я помог ей раздеться, налил чаю.
– Что случилось?
Чашка задрожала в ее руке, чуть не расплескав чай.
– Нет! Не сейчас!
Жюстина закрыла лицо руками и расплакалась.
А дня через два дала прочитать дневниковую запись.
Из дневника Жюстины
Суббота, свободный день. Я поехала в бутик на Новокузнецкой и решила пройтись пешком до книжного магазина «Ад Маргинем». Погода замечательная: синее небо и желтые листья деревьев: «золото на голубом».
Я подходила к Свято-Тихоновскому институту, когда почувствовала беспокойство.
Странно! Вроде бы ничего не изменилось в мире. У института на остановке беседуют две девушки в длинных юбках и платках (о ужас! никогда бы не надела такое!), по улице едут машины, где-то позади звякнул и тронулся трамвай, какой-то человек вышел из магазина «Продукты».
Разве что легкий ветер в лицо, что чуть-чуть коснулся волос…
И тогда я посмотрела на небо и замерла на месте.
Небо расколото, точнее разрезано неведомым гигантским ножом, словно апельсин, из которого вынули одну дольку. Вынутый сегмент бледнее остального свода, и по нему мчатся облака.
Я опустила глаза, оглянулась… Никто не замечал странного явления: также по дороге проносятся автомобили, едут вразвалку трамваи, и люди спешат по делам.
А облака несутся быстрее, и сегмент схлопывается, словно закрываются створки гигантской раковины. По улице пробегают тени: бешеное чередование света и сумрака.
И тогда я увидела прозрачную пленку над домами за институтской церковью, теряющуюся где-то в необозримой выси. Она то совсем исчезает, и я вижу зеленый мир с гигантскими скалами и орлами, парящими над вершинами, то вдруг вспыхивает, как морская гладь под ярким солнцем. Она приближается.