Тетушка Аделаида сглотнула комок ярости, пытаясь вернуть себе маску спокойствия и благородной озабоченности, и ее тон стал пронзительным, тонким и чуть более ядовитым, чем прежде.
— Крыша… Да, конечно, это очень… практично и разумно с твоей стороны, милая моя племянница. Заботиться о собственном крове — долг всякой хозяйки. Но все же… голодающие крестьяне, взывающие о помощи… разве их страдания не важнее сухой постели в пустующем флигеле? Милосердие к ближнему и сострадание — ведь это первые и главные добродетели истинно благородной дамы. Не находишь?
Я снова улыбнулась, на этот раз с легкой, хорошо сыгранной грустью, как бы сожалея о суровых необходимостях управления.
— О, будьте уверены, дорогая тетушка, о милосердии и христианском долге мы тоже не забыли. Уже распорядились, — сказала я, делая вид, что вспоминаю о незначительной детали. — Сразу после праздничных дней, как только народ проспится, начнем раздавать муку из прошлогодних запасов. Она, конечно, уже не первого качества, слегка отсырела, но на хлеб еще сгодится. Надо же, в конце концов, освободить амбары под новое, свежее зерно. — Я произнесла это с легким оттенком хозяйственной досады, будто речь шла о вывозе накопившегося хлама или просроченных припасов, а не о благотворительности, способной спасти десятки семей от голодной зимы.
Наступила короткая, но красноречивая пауза, в которой повис звон ножей и напряжение за столом. Тетушка Аделаида поняла, что первый, разведывательный раунд проиграла. Ее лицо на мгновение окаменело, а тонкие губы сжались в белую ниточку. Она сдержанно отхлебнула вина из своего бокала, и ее взгляд, холодный и скользкий, побежал по столу в поисках новой жертвы или более сильного союзника.
И она мгновенно нашла его в лице дядюшки Годфри, который, кряхтя и отдуваясь, казалось, только и ждал своего звездного выхода. Он театрально откашлялся в кулак, отставил в сторону свою массивную серебряную тарелку с объедками и небрежно вытер губы, заляпанные жирным соусом, крахмальной салфеткой.
— Ах, крыша, крыша… — вздохнул он с глубокомысленным видом, подхватывая эстафету так гладко и синхронно, будто они годами репетировали этот дуэт в своих салонах. — Дело, конечно, богоугодное и необходимое. Сухость и тепло — основа здоровья и долголетия, как говорил мой лекарь. Но вот скажи мне, дорогая племянница, — он обвел томным, но цепким взглядом стол, привлекая внимание всех присутствующих гостей, которые замерли в предвкушении, — как может считаться здоровым, сильным и уважаемым род, если его почтенные представители вынуждены разъезжать по дорогам общего пользования на… на каких-то драндулетах, позорящих саму память наших великих предков?
Он с пафосом воздел руку, унизанную перстнями с дешевыми, но яркими цветными стеклами, имитирующими сапфиры и рубины. Камни безвкусно сверкнули в свете канделябров.
— Моя бедная, верная карета! Ей, я уверен, стукнуло уже добрых два века! Она, небось, еще по щебню Версаля катила! Каждый раз, когда я отваживаюсь выехать в ней за порог, я от всего сердца молюсь всем святым, чтобы колесо не отлетело на первом же ухабе и не покалечило бедных лошадей. Дерево-то трухлявое, железо все в рыжей ржавчине, а кожа на сиденьях порвана так, что конская набивка так и лезет наружу, покрывая мои камзолы вечными желтыми проплешинами! Представь, каково это — являться ко двору или на светский прием к соседям в таком виде? Это же несмываемое пятно на репутации всего нашего гордого рода Д’Эруа! Все пальцами укажут и прошепчут за спиной: смотрите-ка, родственники маркизы, оказывается, совсем нищают, она им даже на новую, приличную карету пожадничала!
Он с нажимом, почти по-отечески укоризненно посмотрел на меня, и его маленькие, заплывшие жиром глазки были красноречивее любых слов. В них читалось простое и наглое послание: «Мол, давай, родственница, не тяни резину, раскошеливайся. Все ведь понимают, для чего мы здесь сегодня собрались, хватит строить из себя бережливую хозяйку».