Вошедшая почти бесшумно служанка быстро и ловко, привычными движениями, помогла мне освободиться от сложного корсета и многослойных юбок. Переодевшись в длинную, просторную ночную сорочку из мягчайшего отбеленного батиста, я с облегчением улеглась в широкую постель. Подушки, набитые пухом, с легким, успокаивающим ароматом лаванды, приняли мою уставшую, тяжелую голову. Я протянула руку и потушила единственную свечу на мраморном прикроватном столике, погрузив комнату в благодатный полумрак, нарушаемый лишь слабым отсветом луны в окно. Утомленно прикрыла глаза, чувствуя, как отступает, медленно отпуская, напряжение сегодняшнего вечера, сковывавшее плечи и спину. Практически сразу же приятная тяжесть в веках превратилась в пустоту, и я, как в глубокую, темную воду, провалилась в сон.
Снилась мне Земля. Не яркий, праздничный сон-воспоминание, а серая, будничная хроника моей прошлой жизни, прокрученная словно старая пленка. Я снова сидела на своем рабочем месте в кабинке-аквариуме, уставившись в мерцающий синевой монитор. Пальцы сами собой потянулись к затертым клавишам клавиатуры, отбивая привычный, почти машинный ритм — отчет по квартальным продажам, свод цифр и графиков, лишенных всякого смысла, кроме денежного. Воздух пахнет остывшим, горьким кофе из пластикового стаканчика и едкой пылью от принтеров и копировальной техники. За спиной — приглушенный, монотонный гул голосов коллег, назойливый трелью звонок телефона, скрип дешевых кресел.
Я еду в переполненной, душной маршрутке, вжавшись в потные чужие плечи и спины, вдыхая спертый, тяжелый воздух, смешанный с резкими нотами дешевого парфюма и человеческого пота. Ладонью в тонкой перчатке держусь за холодный, липкий от множества прикосновений поручень и равнодушно смотрю на мелькающие за грязным окном темные панели многоэтажек, похожие на гигантские каменные соты.
Я в своей квартире. Поздний вечер. За окном — густая, почти осязаемая темнота и редкие, желтые светящиеся окна таких же унылых панелек. Я сижу на холодном подоконнике, закутавшись в старый потертый плед, пью остывший чай из большой, некогда яркой, а теперь выцветшей кружки с ироничной надписью «Не говори начальнику, что устал, просто медленно умри» и смотрю какой-то бесконечный, бессмысленный сериал на потрескавшемся корпусе ноутбука. Обыденно. Скучно. До слез предсказуемо. Никакой магии, кроме магии рутины.
Не сказать, чтобы я по ней, по той жизни, тосковала или скучала. Там не было ни этой бархатной, давящей роскоши, ни настоящей власти над судьбами людей, ни слуг, предвосхищающих каждое твое желание, пока оно не успело оформиться в мысль. Там была бесконечная, выматывающая гонка по кругу, ипотека, кредиты на отпуск, начальник-самодур, считавший себя земным божеством, и гнетущее ощущение, что ты — всего лишь крошечный, легко заменяемый винтик в огромной, бездушной и равнодушной машине.
Но она была привычной, как заношенный домашний халат. Я знала ее правила наизусть. Знала, чего ожидать от окружающих — вежливого равнодушия. Знала, что лифт может в самый неподходящий момент сломаться, а сосед сверху — забыть закрыть кран и затопить, но это будут проблемы из разряда «вызвать мастера» или «позвонить в ЖЭК», а не заговоры завистливых родственников, жаждущих твоего падения, или реальная угроза магической порчи, от которой не спасут никакие знакомые сантехники. Там был понятный, линейный, пусть и унылый до тошноты, порядок вещей.
И потому, да, там, на Земле, в своей тесной, но своей квартире, с видом на такую же серую коробку, мне было в каком-то странном, извращенном смысле удобней, спокойней, безопасней, чем здесь, в этих бесконечных, позолоченных, но холодных покоях, в этом магическом мире, где каждое мое слово взвешивали на невидимых весах, каждое действие оценивали с точки зрения выгоды или угрозы, а за спиной, в полумгле коридоров, постоянно чувствовался настороженный шепот и чужие, жадно-любопытные, постоянно следящие взгляды. Там я была никем, маленьким человеком, но сама собой. Здесь я была маркизой Д’Эруа, но вечно, ежеминутно играла чужую, незнакомую, чужеродную роль, боясь сорваться и показать свое истинное лицо. И сон о прошлом был не побегом в рай, а просто одним глубоким, ночным глотком того самого, знакомого, прозаического воздуха, которым я уже никогда не смогу дышать по-настоящему.