Погрузившись в размышления, донья Фортуната прохаживалась по кухне из угла в угол, нервно теребя завязки халата. Придя в себя, добрая женщина попыталась меня успокоить:
— Может, еще обойдется… Во всяком случае надо подождать и посмотреть, чем это дело кончится… Иди к себе, не выходи из дому. Я скажу, что тебя нет дома — на случай, если нагрянет кто и спросит о тебе.
Я закрылся в комнате и провел два часа в неописуемом отчаянии, пока донья Фортуната наводила справки. Вернувшись, она поспешила сообщить мне, что Родриго лежит в больнице — он потерял много крови, но рана оказалась неопасной; все же ему придется провести дней десять в постели, как говорят врачи. У меня будто гора с плеч свалилась: он жив, я не убил его!
Под вечер донья Фортуната вернулась в мою комнату. Она была крайне взволнована:
— Только что приходил полицейский, спрашивал о тебе! Я сказала, что тебя нет дома. Но завтра утром он может снова прийти… Что делать?
— Дождусь полуночи и пойду в Алахвэлу, — решил я. — Надо спасаться от полиции.
— Господи, мальчик мой! — воскликнула она в тревоге. — По дороге тебя схватит полиция или еще какая беда стрясется!
Но я успокоил ее, напомнив, что я уже как-то бежал из Алахвэлы и хорошо знаю дорогу. В конце концов она все-таки согласилась с моими доводами:
— Пойду соберу тебе одежду… И дам тебе колонов двадцать, чтобы не с пустыми руками ушел… — Потом, словно неожиданно вспомнив о чем-то важном, она прибавила таинственным шепотом: — И дам еще кое-что, Маркос, да, да! И как же я, глупая, сразу не подумала об этом!..
Около полуночи донья Фортуната пришла на цыпочках в мою комнату, пугливо озираясь, сунула мне в руку деньги и шепотом велела не шуметь:
— Иди, только осторожнее, чтобы не услышала прислуга…
Я пошел за ней, также на цыпочках. В ее комнате, на ночном столике, меж двух зажженных свечей, стояло изображение господа бога доброй надежды. Донья Фортуната вытащила из таинственной шкатулки с молитвами тщательно сложенный листок бумаги и, протягивая его мне, понизив голос, объяснила:
— Это молитва судье праведному… С ней тебе не страшна полиция, молитва эта сохранит тебя от всякого зла. Верная помощь в такой беде, как твоя! Я даю тебе молитву взаймы, когда все обойдется, ты мне ее вернешь. Смотри не забудь! Учить на память не надо — только хуже будет. Молиться следует, когда тебе худо, как вот сейчас, а потом пришлешь мне ее обратно с кем-нибудь, только не потеряй… А теперь я тебя научу, как это делается… Встань на колени и крестись!
Я покорно исполнил приказ.
— Так, а сейчас осени себя крестом, только справа налево, — учила меня донья Фортуната, — чтобы никто не причинил тебе зла с другой стороны… Не-е-ет, так не пойдет! Сперва на правое плечо, потом на левое… теперь на грудь, а теперь на лоб… Сейчас повторяй за мной, но только с усердием и верой… — Она начала читать медленно, с торжественными остановками, охваченная набожным пылом: — Господь, отче наш, праведный судья человеческий, прояви свою кротость и выслушай мольбу мою и смилуйся над стенаниями моими и страхом моим, и яви мне славную защиту свою! Ради креста и кипариса, с тридцатью тремя ангелами твоими, направь меня на путь истинный, о господи!.. Да будет тело мое орошено млеком Марии, да послужит ему защитой покров пресвятой девы и да сохранит его от зла и напасти меч апостола Петра, как сохранил он Иисуса Христа, когда пришли взять его… Спаси и защити меня, о господь! Пусть не увидят меня глаза врагов моих; пусть не дойдут до меня ноги их; пусть не донесет на меня язык их… Платком, затемнившим очи господу нашему Христу, ослепи врагов моих, меня преследующих; да затуманятся глаза их, а мои да прояснятся, омытые водой святого духа… Да вонзятся три господних гвоздя в ноги тех, кто ищет меня, дабы причинить мне зло, а мои да обратятся в крылья и понесутся подобно ветру… Пусть языки их одеревенеют, а руки онемеют…
Я механически повторял слова этой странной и грозной молитвы, и мало-помалу ощущение жуткого холода разлилось по моему телу. Мне стало страшно, а донья Фортуната, казалось, все сильнее и сильнее приходила в исступление.
— Господь, спаситель мой! Да станет оружие врагов моих тяжелее, чем три креста Голгофы, а мое оружие — легким, как перышко… Уничтожь врагов моих, господь и водитель небесного воинства. Ослепи начальников, ищущих меня, судья праведный человеческий… Аминь!
Стояла темная-темная ночь. Я торопливо шел по полотну Тихоокеанской железной дороги в направлении Алахвэлы, вслепую прыгая со шпалы на шпалу, поминутно оступаясь. На мосту через Вирилью меня неожиданно ослепила мертвенно-бледная вспышка молнии, за ней послышались далекие раскаты грома, и первые порывы леденящего ветра возвестили приближение грозы. Я прибавил шагу, чтобы поскорее добраться до одинокой маленькой станции Санто-Доминго, и только успел подбежать к ней, как разразилась буря.