— Я знаю, что ты никогда больше не сделаешь этого, Маркитос… Что было, то прошло… Не надо мучиться! Я никогда не стану вспоминать и корить тебя этим!
Глубоко тронутый, я расплакался и, захлебываясь слезами, обещал матери никогда не трогать ни гроша из тех денег, что мне не принадлежат.
К тому времени последствия первой мировой войны стали довольно сильно ощущаться в Коста-Рике. Нищета в стране все усиливалась. Началась безработица, цены росли — сказывалась нехватка продуктов. Беда пришла и в наш дом — зачастую мы вставали из-за стола полуголодными. Вспоминаю, что у отчима была небольшая мастерская по ремонту обуви в скромном закутке, недалеко от лавки «Ла голондрина», и что много дней я носил ему в обед вместо обычного кофе только воду, подслащенную паточным сахаром, даже без хлеба. В ту пору я еще был слишком мал, чтобы понять, какая тяжкая беда свалилась на нашу семью и весь народ.
Мой кривой цыпленок вырос в прекрасного петушка пепельного цвета с белыми крапинками, задиристого, хотя довольно жирного и неуклюжего — ведь он был простой, не породистый. Для меня же он был самым стройным в мире боевым петухом. Я окрестил его Пестряком, по имени знаменитого бойцового петуха, о чьих славных победах в петушиных боях я много слыхал. Я растил его заботливо и любовно, испытывая к нему глубокую, непреодолимую нежность. Каждый день я таскал для него то в той, то в другой лавке предместья горсть проса, риса или кукурузы, чтобы он поскорее превратился в откормленного, сильного петуха.
С тех пор, как я привез его из Алахвэлы, я мечтал сделать из него чемпиона петушиных боев. Когда Пестряк немного подрос, я ощипал ему ноги и шею, построил для него домик в патио, привязал к столбу и стал подмешивать к пище моего воспитанника перец, как это делали все любители петушиных боев со своими бойцовыми птицами. Однако я не отважился срезать ему гребень, полагая, что это украшение петушиной головы не имеет решающего значения в деле его воспитания.
Позднее, когда Пестряк приобрел уже задатки взрослого петуха, я решил, что пора начать его тренировку, и иногда отвязывал, чтобы он подрался с соседними петухами. Кукурузными зернами и исключительным терпением я привлекал других петухов к нам в патио, выпускал Пестряка и, размахивая прутиком, громкими криками натравливал на чужаков будущего чемпиона, пытаясь руководить им в бою. Но Пестряк был на редкость неуклюжим, и почти всякий раз бой заканчивался его постыдным, унизительным отступлением. В таких случаях, разозлившись, я спешил ему на помощь: палками и камнями я обращал в бегство победителя, что бы получить возможность объявить ничью. Немало побоев досталось мне от дяди Сакариаса из-за постоянных жалоб соседок — хозяек пострадавших петухов.
Кривой петушок стал для меня лучшим другом, доверенным моих невзгод. Усевшись на землю и бросая ему кукурузные зерна, я говорил: «Пестряк, в этом доме нас с тобой ненавидят… Не лучше ли нам исчезнуть, уйти подальше и никогда больше сюда не возвращаться — пусть радуются. А?..» И я мысленно объезжал весь мир в сопровождении моего Пестряка, а он, превратившись в знаменитость, побеждал в единоборстве всех существующих на земле петухов и тех, которым еще суждено появиться на свет.
Однажды, когда я вернулся из школы и вошел в кухню, мать встретила меня с каким-то особенно заботливым вниманием. Я подошел к раковине вымыть руки перед обедом и только намылил их, как мыло выскользнуло на пол. Я нагнулся поднять его и чуть не вскрикнул: там, под раковиной, в углу стояло лукошко, полное перьев. Сердце мое затрепетало от страшного подозрения, меня бросило в озноб.
Нет, невозможно! Не может быть! Я бросился в патио, но не нашел Пестряка ни у столба на привязи, ни в другом месте.
Удрученный, я бегом вернулся на кухню, чтобы спросить у матери, где же петух, но еще с порога различил странный предмет, завернутый в тряпку и подвешенный к потолку. Я рванул сверток и… слезы полились у меня градом: передо мной, ощипанный и обезглавленный, лежал мой несчастный петушок.
Не нахожу слов, чтобы описать ту боль и отчаяние, которые пережил я в тот момент. Бесполезны были все утешения матери, которая под конец с горечью объяснила:
— Мне самой было жалко, но у нас нечего есть… Если бы не голод, я никогда не зарезала бы его, Маркитос!
Я понял мать и даже оправдал ее, но ничто не могло унять мою боль. Я выбежал на улицу; в этот день я больше не пошел в школу и вернулся домой поздним вечером, чтобы не видеть, как другие спокойно уплетали моего бедного друга.