Как говорится, беда не приходит одна, и вот спустя несколько дней у меня умерла хромая канарейка, за которой я ухаживал целый месяц и, испытывая искреннюю жалость, отдавал ей всю свою нежность. Утром я пришел, как обычно, почистить клетку, сменить корм и нашел ее мертвой в углу. Новая беда оживила в моей памяти горечь недавней утраты. Мне удалось устроить пышные похороны хромой канарейке в маленьком гробике с настоящим крестом и множеством цветов, в присутствии всех моих сестренок, принявших участие в траурных церемониях, которые я придумал для погребения птички.
Канарейка была подарком моей крестной — высокой, худощавой француженки, служившей экономкой в доме своих богатых соотечественников, с которыми она приехала в наши края. Крестная дружила с нашей семьей еще с тех времен, когда мое появление на свет вынудило мать брать в стирку белье из богатых домов. Она бывала у нас. Я же ходил к ней редко, так как она жила на другом конце города, где находился дом ее хозяев — большой особняк с железной решеткой и прекрасным садом, в котором прогуливался страшный и свирепый бульдог.
В те дни, когда я шел к крестной, мать одевала меня в лучший костюм, тщательно мыла, причесывала. Я искренне любил крестную, но, отправляясь к ней, всякий раз недовольно ворчал: она имела привычку пичкать меня, а пища богачей доставляла мне мало удовольствия из-за множества кружочков моркови и свеклы, от которых нельзя было отказаться, чтобы не рассердить ее; вкус этих кружочков был мне противен, и глотал я их целиком.
Крестная охотно болтала со мной и при этом мило картавила. А когда я собирался домой — чтобы посмеяться, она задавала мне всегда одни и те же вопросы:
— Ну, как идет война, капитан Маркос?
— Отлично, мы побеждаем, — утверждал я.
— С кем же ты сейчас?
— Как всегда, с немцами!
— Карамба, разве ты не знаешь, что я француженка? — говорила она с улыбкой. — И твой дядя — наш союзник, и все твои домашние тоже. Почему тебе нравятся немцы?
— Потому что у них громадные пушки, и сами они стоящие солдаты.
— Я же тебе говорила, что французы тоже очень храбрые… Но мне нравится, что ты умеешь отстаивать свое мнение. — И, обняв меня, она опускала в карман песету.
Я восторгался немцами из-за их нашумевшей тогда артиллерии и остроконечных касок, которые мне казались особенно внушительными. В школе, во время перемен, я вместе со всей ватагой участвовал в бесшабашных набегах и атаках против «французской» кавалерии, которая обычно была многочисленнее нашей.
Несколько лет спустя моя крестная вышла замуж за грубого и беспощадного самодура, который доконал ее тяжелой работой; она умерла в нищете в далекой затерянной деревушке провинции Картаго. Только я до сих пор храню память об этой тихой и нежной женщине. Иной раз, когда я думаю о ней, то спрашиваю себя: в каком уголке Франции прошли ее первые, счастливые годы? Не оставила ли она там сестер или дорогих друзей, не тосковала ли она по ним в горькие часы одиночества? Не томило ли ее перед смертью страстное желание вернуться в любимую Францию?..
Прошло порядочно времени после тягостной истории с копилкой, и в голове моей созрел новый план добывания денег, на этот раз — путем займа, правда, несколько своеобразного, однако вполне законного и должным образом оформленного.
Мать никогда не ходила в церковь, но у нее были свои причуды — так, она глубоко чтила образ «сердца Иисусова». Этот образ был прикреплен к вместительной церковной кружке, с которой верующие по очереди обходили время от времени дома предместья. Перед образом полагалось молиться, а в кружку опускать пожертвования. Из нашего дома образ обычно переносили в дом сеньора Мадрис, и это всегда поручалось мне.
Как-то, когда я нес его на спине, веселое позвякивание монет в кружке пробудило мои уснувшие было желания и мечты и привело меня к следующим рассуждениям: «Карамба! Если „сердце Иисусово“ разрешит, то мне удастся вытащить из кружки песету — конечно, взаймы, — с условием вернуть ее после, когда я разбогатею. Если же оно не разрешит, мне не удастся достать монету»… Мне постоянно твердили, что в мире ничто не происходит без воли божьей, а потому, сказал я себе, если «сердце Иисусово» не соизволит, монета не сможет пройти в щель кружки…
Решив испытать судьбу, я завернул в незнакомый заброшенный двор, поднял образ обеими руками, ловко перевернул его и стал трясти, применяя ранее приобретенный мною опыт в подобных делах. Спустя мгновение в мой карман перекочевали одна монета в десять сентаво, четыре никелевых монеты по два сентаво и один медный сентаво. В те времена находились в обращении и такие мелкие монетки; банан и даже пару бананов можно было купить за сентаво, а то и произвести кое-какие коммерческие сделки — очень важные, конечно, с точки зрения мальчишек.