Неожиданно среди беспорядочного гула толпы раздался грозный клич, подхваченный сотней и тысячей голосов:
— К «Ла информасьон»! К редакции газеты «Ла информасьон»!
Бушующий человеческий поток вмиг разлился и покатился по проспекту на восток. Слышались громкие угрозы, руки крепко сжимали вывороченные на ходу из мостовой булыжники.
Затерявшись среди толпы, я также торопился набрать побольше камней, хотя не понимал, для чего это делают другие. Когда толпа, дойдя до угла, повернула на север, кто-то крикнул:
— Здесь правительственная конюшня!
Я увидел, как разъяренные люди, разбив тяжелую входную дверь здания, вытащили на улицу человека, прикрывавшего голову руками. Не знаю, что произошло после, — людской поток увлек меня, и я вместе со всеми продолжал двигаться вперед.
Не помню, как и когда я очутился против двухэтажного дома, на крыше которого большими буквами светилось название газеты, ненавистной народу, считавшему ее официальным органом диктатуры, — «Ла информасьон».
На углу и по всем прилегающим улицам бурлило грозное море отважных людей, кидавших камни в здание. На балконе второго этажа вдруг появился человек, угрожая револьвером. С улицы прозвучало несколько выстрелов и посыпался град камней — человек поспешил скрыться. Выбив оконные рамы и дверь, демонстранты, как дьяволы, ворвались в типографию и принялись разбивать машины и бросать через окна огромные рулоны газетной бумаги.
Я тоже развлекался, швыряя камни в здание, но старался бросать повыше, чтобы разбить электрические лампочки на вывеске, и был всецело поглощен этим, когда заметил первые длинные языки пламени; окутанные густыми клубами черного дыма, они вырвались из разбитых окон, вызвав радостное улюлюканье и оглушительный хохот в толпе. Но тут раздались крики:
— Полиция! Полиция!
По проспекту сомкнутым строем и потрясая тесаками мчался эскадрон конных полицейских. Лишь немногим из них удалось достичь угла, большинству пришлось спешиться под метким градом камней. Вдали послышалась частая перестрелка — то был основной отряд полицейских с винтовками: заняв тротуар и мостовую, они вели беглый огонь. Перед этой новой угрозой толпа нерешительно повернула, потом, разбившись на группы, с криками ринулась к центру города. Увидев, что здание «Ла информасьон» полыхает костром, я вмешался в толпу и тоже бросился бежать. Люди прижимались к стенам и стреляли в полицию. Какой-то старик лежал в канаве, у него была ранена нога, и он стонал.
Раненых появлялось все больше — полиция патрулировала по городу, обстреливая группы горожан.
В этот день я немало поразвлекся на улицах и набегался до устали; я примкнул к горсточке демонстрантов, которые останавливались на каждом углу, чтобы «расчехвостить» правительство и бросить вызов полицейским пулям. Мне нисколько не было страшно, и мысль, что пулями можно убить человека, не приходила в голову. Все происходившее казалось веселым праздником, гораздо менее опасным, чем любая из наших мальчишеских битв.
Вернувшись домой потный и усталый, я нашел мать в слезах: она была в отчаянии от моего исчезновения и строго отчитала меня, но в этот день не наказала.
Шли дни. Однажды — то ли в субботу, то ли в воскресенье — состоялся большой танцевальный вечер в сарае, примыкавшем к старой пекарне; дядя Сакариас сдал его местной молодежи. Я тоже присутствовал там, сидя в углу, слушая оркестр и наблюдая за танцующими. Собралось много веселой и шумной молодежи; все смеялись и танцевали до упаду. Но вдруг в разгар вечеринки на улице послышался цокот копыт и громкие, возбужденные голоса. И тотчас же толпа зевак отхлынула в беспорядке от окон и освободила проход к дверям, пропуская офицера; ворвавшись, как смерч, он загремел на весь сарай:
— Прекратить пляски! Никаких танцулек! Все по домам! Немедленно! — При этом он неистово потрясал револьвером.
Испуганно завизжали женщины, поднялась кутерьма. Молодой человек, высокий и белокурый, осмелился заметить:
— Сеньор, у нас есть разрешение на устройство вечера! Здесь не было никаких беспорядков. Что же случилось?