Напуганный рассказами ребят, которые торчали здесь с раннего утра, я уже мысленно простился с мерцавшей перед глазами зеленоватым светом долларовой бумажкой и, по правде говоря, не отваживался драться. Но тут вмешался Эрнесто, руки его задрожали еще сильнее, чем всегда, он побледнел как полотно и со страстной мольбой произнес:
— Пойдем, Маркос, черт побери! Пойдем, а там видно будет!
Я знал, что за последние дни его матери стало хуже, а бедняга-портной безуспешно искал работу. Не потому ли, что дома так нужны были деньги на лечение, Эрнесто, подавляя страх, настойчиво предлагал попытать счастье — а может, и в самом деле удастся выколотить из гринго хоть один доллар… Отчасти из-за этой догадки, отчасти из опасения прослыть трусом я согласился, и меня вдруг охватил странный озноб.
В передней Эрнесто замедлил шаг и перекрестился. На лестнице нас поджидали два белобрысых мистера в белых спортивных рубашках и брюках, в туфлях такого же цвета. Они встретили нас потоком английских восклицаний и с подчеркнутой вежливостью пригласили подняться наверх.
Все еще не преодолев боязни, я пошел впереди. Достигнув площадки, где лестница поворачивала налево, я невольно замер в ужасе. Над залитым кровью умывальником мыл лицо какой-то коренастый паренек; спина его показалась мне знакомой. Заслышав шаги, паренек на миг повернул к нам окровавленное, распухшее лицо, быстро накинул полотенце на шею и снова сунул голову под кран. Да, это он, Туземец-Месэн, знаменитый главнокомандующий «Ла венседора»! Неужели этим гринго удалось так его отделать, так изуродовать — его, самого смелого и ловкого из всех, кого я когда-либо знал? Объятый страхом, я хотел повернуть назад. Но было слишком поздно! Один из белобрысых мистеров, посмеиваясь над моим испугом, настойчиво подталкивал меня вперед.
Когда мы поднялись наверх и вошли в обширный, ярко освещенный зал, на нас налетело целое полчище веснушчатых парней — все в спортивных безрукавках и в брезентовых прорезиненных тапочках; они кричали и оживленно размахивали руками, каждый примеривался к нам плечо к плечу, как бы показывая, что все подходят нам под рост и все желают с нами драться. Быстро сдвинув койки к стенам, они очистили большой круг для боя. С неистовыми воплями и громким хохотом белобрысые парни залезли на койки и подпрыгивали, чтобы получше рассмотреть нас. Слышался пронзительный свист, скрипели половицы. И этот необычный, непонятный нам гул сливался в оглушительную какофонию, наполняя сердце тревогой.
Те, что нас встретили на лестнице — по-видимому, вожаки отряда, — восстановили наконец порядок и, когда воцарилась тишина, поставили меня и Эрнесто посреди зала. Парни, подходившие нам под рост, образовали первый ряд вокруг свободного пространства. К нам обратился тико, ранее завлекавший долларами:
— О, карамба! Еще два храбреца! Вот это мне нравится! Выберите себе по американчику в одинаковом весе и считайте, что доллар уже лежит у вас в кармане!
Не желая терять времени, Эрнесто выбрал первого попавшегося бойскаута, который стоял перед ним. Я облюбовал сухопарого, веснушчатого рыжего парнишку. Гринго посмеивались над Эрнесто, натягивая перчатки на его трясущиеся руки; я отошел в сторону и присел на корточки в углу, чтобы оттуда следить за боем.
Оба подростка вышли на середину зала и сперва осторожно стали обмениваться ударами; один из тех, что встречал нас, взял на себя обязанности судьи, он что-то забормотал и запрыгал вокруг боксеров.
Уверенный в своем превосходстве, гринго нагло и самодовольно улыбался, намереваясь вволю потешиться над противником: то он, взмахнув рукой, задерживал ее в воздухе, то хвастливо подставлял лицо, чтобы затем легким движением уклониться от удара. Искусно маневрируя, он применял сложные и стремительные уловки, и, казалось, не слишком-то горел желанием бить противника, а умышленно медлил, чтобы позабавить своих товарищей, зубоскаливших над неопытностью моего друга.
Вдруг все изменилось — игра превратилась в дикое и кровавое побоище. Воспользовавшись незначительной оплошностью своего не в меру самонадеянного противника, Эрнесто правой рукой неожиданно нанес ему сокрушительный удар в лицо и разбил нос. Американец пошатнулся и попятился. При виде крови на лице чемпиона бойскауты глухо взвыли от удивления и бешенства; вой усилился, когда, в надежде повторить удачный прием, Эрнесто смело ринулся на гринго. Но моему другу не пришлось воспользоваться минутным успехом.
Озлобленный американец, подбодряемый зычными криками товарищей, ловко обхватил Эрнесто обеими руками, потом, вмиг освободив одну руку, нанес ему в левый глаз меткий удар, за которым последовал град новых тумаков, и наконец свалил его с ног. Мой друг быстро вскочил и продолжал по-прежнему храбро и отчаянно драться, но на каждый удар получал от гринго десяток. Кровь хлынула из носа и рассеченных губ Эрнесто, он падал, поднимался и снова падал, чтобы опять встать. Но с каждым разом это стоило ему все больших и больших усилий; теперь он видел только одним глазом, другой совсем заплыл. Бойскауты бесновались от ликования, прыгали и улюлюкали, как черти.