Приказ таскать повсюду узел за плечами, признаться, не вызвал у меня особого восторга. Вот почему минутой спустя мешок уже был спрятан в укромном местечке, а я, освободившись от неприятного груза, снова помчался в город.
Порт с его кипучей жизнью представлял для меня новый, чарующий мир. Мое безграничное счастье только время от времени омрачалось страхом — а вдруг дядя добьется у властей приказа разыскать меня и вернуть домой? Поэтому я жаждал как можно скорее попасть на корабль. Лишь после я узнал, что дядя, записавшись добровольцем в батальон, который не успел вовремя выехать из Сан-Хосе, обманул мою встревоженную мать, уверив ее, что я уже задержан в Пунтаренасе. В разговоре со своей невестой Талией дядя заметил:
— Пусть едет, пусть узнает, что такое труд. По крайней мере, сам себя накажет и уже не будет удирать из дома…
Дядя Сакариас не мог понять, что это приключение было для меня исполнением заветной, волшебной мечты!
Дня два спустя мои земляки подняли на пристани большую бучу. Когда я появился там, корабль «Роксана», который с берега казался мне таким громадным, уже медленно удалялся на юг, битком набитый солдатами, прощавшимися с портом веселыми криками. Тем временем мои земляки, негодуя, что их до сих пор не отправили на границу, столпились на набережной, сыпали проклятия и угрозы, стреляли в воздух — словом, всячески выражали свое возмущение до тех пор, пока высшее начальство не успокоило взбудораженные страсти обещанием погрузить на суда всех солдат. Вернувшись в школу, неугомонные добровольцы опять устроили скандал — на набережной они убедились в негодности своих винтовок. И верно: их снабдили карабинами «ремингтон» устаревшего образца и патронами от новых маузеров, плясавшими в затворах старых винтовок.
На следующий день я прилег после обеда в тени пальм школьного патио; проснувшись, я отправился на побережье Лас Плайитас и уселся на каменной стене, с увлечением наблюдая за суденышками, сновавшими туда и сюда по спокойным водам лагуны Эстеро. Я размечтался о далеких путешествиях и захватывающих приключениях, как вдруг услышал за спиной возбужденные крики — адъютант генерала Кабесаса на бегу вопил:
— Дьяволенок! Повсюду его ищут! Наверняка уже отдан приказ о твоем аресте! Считают, что ты удрал с вещами полковника… Разве не видишь, что на Муэльесито грузятся части из Эредии?
Перепуганный, я стрелой помчался в школу, схватил проклятый полковничий узел и, даже не попрощавшись с земляками, пулей полетел к лагуне Эстеро в поисках какого-то неведомого мне Муэльесито.
Я увидел две до отказа нагруженные солдатами самоходные баржи. Одна из них уже успела отчалить; медленно-медленно разворачиваясь и извергая в воздух клубящиеся облака черного дыма, она удалялась под хриплый рев сирены. Другая баржа, под названием «Достойная Мария», еще не отшвартовалась, и на ней-то я заметил моего полковника Сегреда. Когда я, задыхаясь и обливаясь потом, наконец добрался до него, полковник сказал с нарочитой суровостью:
— Так-то выполняются мои приказы? Чтоб больше этого не было, иначе прикажу расстрелять!
Немедля мы подняли якорь и простились с портом под громкие возгласы провожающих; в воздухе реяли платки, взлетали шляпы. От ликования я сходил с ума. Первый раз в жизни я пускался в плавание, и наконец-то я чувствовал себя в полной безопасности, не боясь преследований дяди Сакариаса!
Вскоре позади остались тихие воды лагуны Эстеро, и волны полегоньку принялись раскачивать «Достойную Марию»; двигатель время от времени вздрагивал и судорожно кашлял, как старый астматик, не предвещая ничего хорошего.
Я поискал удобное местечко и нашел его на корме, на длинной скамье, спинкой которой служил борт «Достойной Марии». Посреди палубы были в беспорядке навалены тюки, бочки, ящики, котомки; суетились добровольцы, отыскивая в толкучке, где бы пристроиться и отдохнуть.
Темнело. На судне зажглись фонари, а огоньки порта Пунтаренас постепенно исчезали вдалеке, где-то там за черной громадой волн.
Летели часы, а я не мог уснуть, взволнованный всеми переживаниями пути. Спустилась темная-темная ночь. На небе, затянутом свинцовыми облаками, не мерцало ни одной звезды. Порой угадывались, возникая то справа, то слева, ближние острова Никойского залива, точно гигантские призраки, черные и безмолвные.
Кто-то перегнулся через борт — его отчаянно рвало. Три — четыре солдата вполголоса переговаривались меж собой, остальные храпели и ворочались во сне — они лежали, скорчившись в самых невероятных и неудобных позах, мешая друг другу.